Раби Нахман «Рассказы о необычайном»

Комментарий к рассказу «Мудрец и простак»

Эта история отличается от других пространных историй тем, что ее центральный мотив не окутан покрывалом аллегорий и символов. Он прост и ясен от начала до конца. Вместе с тем повествование насыщено символами и намеками, чей смысл необходим для его понимания и важен для уяснения ряда исторических и иных аллюзий, к которым прибегает автор.

Тема простоты и наивности вообще занимает видное место в философии раби Нахмана. В истории «Мудрец и простак» автор облекает свою концепцию в литературную форму, однако в других сочинениях, а в особенности — в беседах со своими последователями, он предстает рьяным проповедником простой веры и преданности Б-гу, бесхитростной и не замутненной «мудрствованиями».

Раби Нахман различал два жизненных пути: путь простоты и путь интеллектуального постижения. Из его сочинений явствует, что он понимал суть обоих, видел препятствия и ловушки, расставленные на каждом из них. И при всем том раби Нахман, не колеблясь, отдавал предпочтение простосердечию и бесхитростности, несмотря на все трудности и проблемы, сопряженные с подобным выбором.

Многозначность понятия хохма («мудрость») на иврите немало запутывает дело, ибо включает способность к пониманию и разумению, глубокие знания, почерпнутые в различных сферах, а также духовный дар выдающейся интеллектуальной мощи. Похоже, что раби Нахман готов отказаться от мудрости во всех смыслах, чтобы избежать опасностей, таящихся в ней.

Основной конфликт в истории о мудреце и простаке — не противопоставление знания и невежества. Это конфликт между двумя сторонами души, двумя склонностями — потребностью доискиваться до корня и сути всех вещей и способностью принимать их такими, какие они есть. Раби Нахман идентифицирует мудрость с интеллектуальным беспокойством, с духом исследования, побуждающим к сопоставлениям, к обнаружению причин и корней. Он убежден, что подобная мудрость чревата саморазрушением и губительна для своего обладателя, ибо увлекает его в пропасть скептицизма, откуда нет возврата (см. «Ликутей-Маhаран», «И пришел к фараону…»). Страсть к интеллектуальному постижению обкрадывает человека, лишая его способности наслаждаться жизнью и чувствовать себя счастливым, и в конце концов приводит к вероотступничеству. Раби Нахман говорил: «Амалек был философом и ученым» («Ликутей-Маhаран», 19; Амалек в еврейской традиции является носителем абсолютного зла, не способным к раскаянию. — Прим. пер.). Он не был единственным, кто придерживался подобной точки зрения. Ее разделял, в частности, двоюродный брат раби Нахмана раби Шнеур-Залман из Ляд, основатель хасидского движения Хабад. Ему принадлежит изречение: Гиматрия (числовое значение) слова «Амалек» та же, что у слова софек «сомнение».

По этой причине раби Нахман был сторонником другого пути: пути бесхитростного служения и непосредственного восприятия вещей и событий в их простом смысле. Он проповедовал необходимость простой веры, добрых дел и изучения Торы без рефлексии и сомнений, путь, при котором изучающий не ищет в ней скрытые смыслы, неявные ассоциации и не дает оценок. Понятно, что это означает отказ от многих позитивных достижений и ценностей. Однако раби Нахман полагал, что безграничная доверчивость все же лучше скептицизма, отрицающего вместе с заблуждениями и истину. У него не было ни малейших сомнений в том, что именно такой путь должен избрать каждый. Правда, он не исключал того, что, достигнув совершенной целостности и простоты, человек вправе продолжить поиск по ту сторону наивной веры (см. об этом его статью «И пришел к фараону…», а также эту историю). Однако начинать надо именно с простоты, и здесь не может быть компромиссов. И здесь раби Нахман со всей категоричностью следует словам псалма: «И я невеждой [был] и не понял, скотом был я пред Тобой. А я всегда с Тобой, Ты держишь меня за правую руку мою» («Теhилим» — «Псалмы», 73:22, 23).

При всем том, хотя именно простак является положительным героем истории, его образ достаточно стереотипен, тогда как образ мудреца отличается глубиной и жизненностью изображения. Наделенный способностью к постижению и тонкостью чувств, мудрец поднимается по ступеням мудрости. Вопреки авторской иронии и даже, в известной мере, враждебности, нетрудно заметить, что мудрец ближе автору, чем простак. Муки и боль первого знакомы ему не понаслышке, чувствуется, что раби Нахман сам пережил их.

В истории «Мудрец и простак» раби Нахман выразил не только свое отношение к двум путям духовного развития, но — хотя и неявно, в символической форме — и свою точку зрения на соответствующие тенденции в иудаизме. Пожалуй, он был единственным мыслителем нового времени, осмелившимся открыто критиковать еврейских философов-рационалистов, чей авторитет считался непререкаемым. Более того, он отрицал всю еврейскую философию в целом, не ограничиваясь отдельными ее течениями. Сказочный мудрец, начинавший как философ-рационалист, кончил полным отступничеством, и это не было случайностью, ибо раби Нахман утверждал, что к такому итогу закономерно приводит всякая философия. Подобная участь — завуалированный или явный отход от веры — постигла всех, кто пытался рассматривать иудаизм с философских позиций. Два домовладельца, родители мудреца и простака, символизируют в истории два главных течения в иудаизме. Оба богаты, оба владеют «большими домами», т.е. великим духовным и интеллектуальным наследием еврейской традиции, передаваемым из поколения в поколение (ср. «…создал Он им дома»; «Шмот», 1:21, и комментарии к этому месту: «дома» священничество и царство). В каждом доме рождаются сыновья, воспринимающие традицию отцов и становящиеся ее носителями, — и так из рода в род. Два таких сына избраны раби Нахманом в качестве главных героев его рассказа. Они отличаются друг от друга своим душевным устройством; каждый черпает душевные силы из собственного источника. Раби Нахман подчеркивает, что простодушная доверчивость простака вовсе не синоним глупости. Это особенно важно отметить, поскольку в хасидизме глупость рассматривается не как врожденный порок, а как приобретенное уродство, граничащее с грехом. Простота — даже такая поистине безграничная, какой в истории наделен простак, — отличается от глупости прежде всего тем, что сознает себя, свои границы. Простак понимает свою наивность, признает ограниченность своего разума и знает, что он не мудрец. Глупец же, напротив, не сознает своей ограниченности. Глупость его потому и бросается в глаза, что он считает себя мудрецом.

Но существуют и более глубокие различия. Простоту отличает наивность восприятия, незамысловатое, примитивное понимание вещей. Однако в подобном восприятии отсутствует искажение, простота защищает его от фальсификации. Вера простака и его восприятие мира наивны, но совсем не обязательно ошибочны. Глупость же, напротив, всегда искривление истины, запутывание и искажение вещей. Недаром сказали мудрецы: «Всякий гордец глуп». Глупость не тождественна непониманию и тем более неведению, ибо сведущий и весьма образованный человек может, тем не менее, оставаться глупцом. Глупость искажает и калечит предметы, подгоняя их под свои ограниченные мерки и ущербные представления. В каком-то смысле, чем больше учится и совершенствуется глупец, тем сильнее становится его способность искажать реальность и уродовать факты. Корень глупости — несоответствие представлений истине, которую глупец игнорирует или не ведает о ней.

Два сына любят друг друга. Это чувство, конечно, необходимо для сюжетной связи, на которой держится повествование, однако такая странная дружба встречается и в жизни. Два антипода тянутся один к другому, хотя, в сущности, не способны на взаимное понимание. Психологическое объяснение этого феномена в том, что антиподы в определенной мере дополняют друг друга. В истории о простаке и мудреце их дружба имеет и более глубокий подтекст: оба они, каждый в своем роде, — незаурядные представители своей школы: выдающийся мудрец и редкостный простак. Оба выделяются своей незаурядностью среди окружающей посредственности.

Можно сказать, что перед мудрецом и простаком стоят одни и те же проблемы, и — отдают они себе отчет в этом или нет — их сближает общая чувствительность к этим проблемам. Это так, несмотря на то, что способ их решения у каждого свой, и эти способы противоположны. Однако в отличие от массы людей, никак не ощущающих этих проблем и не желающих решать их, оба стоят рядом.

Дома
Сыновья, выросшие в двух великих домах, символизирующих еврейское духовное достояние, сохраняемое традицией и передаваемое из рода в род, видят, как дома их начинают оскудевать. Раби Нахман предвидел кризис традиционных форм иудаизма и предсказал его трагедию в нескольких историях, где отцы разоряются или умирают, ничего не оставив сыновьям. Впрочем, духовное оскудение и деградация не обязательно присущи каким-то определенным эпохам. В любое время два выведенных раби Нахманом типа — мудрец и простак переживают сомнения и колебания в своем отношении к еврейскому наследию. Они видят духовное обеднение иудаизма и считают это трагедией.

Деградация выражается в измельчании от поколения к поколению мыслителей, общественных деятелей, праведников и вождей еврейского народа. В истории «Мудрец и простак» домовладельцы полностью разоряются и могут завещать своим сыновьям только сами дома. Пустые дома символизируют формально сохранившуюся традицию, в которой не осталось ничего, способного утолить духовную жажду. Правда, стены крепки и надежны и дома могли бы послужить роскошным жилищем тому, кто возвратит им утраченное содержимое. Когда сыновья достигают той степени зрелости и полноты самосознания, которая предполагает способность нести ответственность за свое будущее, отцы и главы домов открывают им, что «дома» переживают тяжелый кризис. Отныне каждому предстоит самому прокладывать путь, рассчитывая на собственные силы.

Путь мудреца
Пока простак, о котором речь пойдет в будущем, остается поблизости от родного дома, занявшись нехитрым и малопочетным ремеслом, — оскудение дома мало что для него изменило, разве что обрекло на лишения и насмешки, мудрец отправляется в путь. Его толкает разочарование в полученном от отца наследстве, пустом доме, и он решает отправиться на поиски лучшей жизни. Его путь характерен для самоучек всех времен. Дома он ощущает давящую атмосферу провинциальности и решает покинуть убогое местечко, чтобы в мире открытых возможностей найти себе достойное занятие, приносящее удовлетворение и почет.

Важно отметить, что мудрец вовсе не восстает против наследия отцов. Он покидает родной дом отнюдь не потому, что испытывает отвращение к унаследованной традиции. Более того, отправиться на поиски его побуждает отец, признавшись в своей нищете и беспомощности. И потому, когда мудрец покидает отчий кров, в этом нет и намека на желание порвать с ним и никогда более не возвращаться. Отправляясь в большой мир, он рассчитывает вернуться.

Как многие любители приключений, ведомые любознательностью и жаждой успеха, мудрец принимается за первую же случайную работу. Она подворачивается ему тотчас по выходе из родного местечка на тракт, ведущий в столичный город Варшаву. Нанявшись в услужение, он преуспевает благодаря своей сметливости и удачливости — качествам, постоянно сопутствующим ему в дальнейшем. Успех позволяет мудрецу оставаться при своей должности сколько он пожелает. Однако в оживленной столице пробуждается другое свойство характера, которому отныне суждено предопределять его судьбу, — постоянное беспокойство в сочетании с безудержным любопытством. Ему непременно надо узнать, хороши ли люди, с которыми он прибыл в Варшаву, и существует ли служба приличнее, чем у него. Этот малозаметный штрих выдает его натуру. Он постоянно что-то выведывает и высматривает, и даже когда выясняется, что купцы — его хозяева — достойные и добродетельные люди, мудрец все же решает оставить должность слуги, ибо в ней есть нечто недостойное. К тому же он может рассчитывать на службу получше. С этого начинается полный мучений путь человека, которому ненасытная любознательность и жажда перемен не позволяют удовлетвориться достигнутым. Вечные поиски лучшего бросают мудреца с места на место.

Сперва он решает стать рассыльным в лавке. Его прельщает нарядная ливрея рассыльного. И тут ему приходится впервые испытать пчелиный укус разочарования. Судьба еще не раз будет вонзать в него свое издевательское жало. Дело в том, что мудреца очаровывает мишура, внешний блеск, за которым скрывается пустота. Однако даже для приобретения нарядной одежды необходимо изрядно потрудиться, и возвышение происходит медленно, ступень за ступенью. И вот, поскольку служба рассыльного оказывается отнюдь не легкой и не способна его обеспечить, мудрец, «будучи философом и умницей», опять решает поискать что-нибудь получше. Раби Нахман даже не пытается скрыть издевательскую усмешку, которая появляется на его губах всякий раз, когда речь заходит о талантах и честолюбивых претензиях мудреца, о его «философских» доводах и рассуждениях. Хотя философ стоит лишь в начале пути, образ его мысли уже достаточно определился, чтобы разглядеть принципиальное отличие мудреца от простака. Мудрец отказывается принимать вещи такими, как они есть и стремится заглянуть в глубь явлений. Мудрец остается прагматиком: до поры до времени его житейская мечта проста — обзавестись семьей. Однако, придя к выводу, что жениться ему рановато, мудрец ставит перед собой промежуточную цель насытить глаза созерцанием мира. Им движут любопытство и жажда знаний — главная его страсть. Эта страсть гонит юношу с места на место, лишает чувства удовлетворенности достигнутым, мешает наслаждаться скромным человеческим счастьем, в отличие от простака. Мудрец отправляется в дальние страны, чтобы снискать дополнительную мудрость, обогатиться новыми знаниями. Не будем забывать, что ход его мысли вращается вокруг оси сравнительного анализа. Установление иерархии сущностей — важный момент его философии. Эта особенность мудреца еще будет подчеркнута. Мудрец стремится сравнивать, сопоставлять одно с другим и все со всем. Путешествуя по городам и странам, он получает обильную пищу для своих сравнений и выводов. Каковы бы ни были эти выводы, именно они побуждают его к полному пересмотру изначальной системы религиозных ценностей и понятий.

Мудрец остается прагматиком, он по-прежнему ищет себе достойное занятие и вначале останавливает свой выбор на искусстве золотых дел мастера. В этом выборе заключена неявная насмешка над его философией, ведь мудреца снова, как и в предыдущий раз, привлекла блестящая видимость — на сей раз не хозяйской ливреи, а чужих драгоценностей. Ремесло золотых дел мастера требует мудрости и причастно к роскоши и богатству — и то, и другое притягивает мудреца. Ему удается в кратчайший срок овладеть секретами мастерства и превзойти своих учителей. Быть может, в словах о молниеносных успехах юноши скрывается немалая толика авторской иронии. Но даже если мы примем его успехи за чистую монету, это не изменит смысла происходящего. Второе ремесло, изученное мудрецом, осеняет мастера еще более ярким блеском — мудрец становится ювелиром. Однако мудрости свойственно предвидение, а оно порождает страх перед будущим. Решив обезопасить себя от превратностей моды, мудрец берется за изучение такого ремесла, которое никогда не будет в пренебрежении у людей — он изучает медицину. Разумеется, искусство врача дается ему с той же легкостью, что и все остальные. Овладев им, мудрец достигает совершенной мудрости. Ее дают жизненный опыт, приобретенные ремесла, изученные науки и познания в медицине.

Мудрец — это человек, стремящийся достичь веры путем исследований и философских построений. Такой человек должен много путешествовать — причем неважно, о каких путешествиях идет речь, из страны в страну или в мире человеческой мысли, в мире книг. Мудрец сравнивает, сопоставляет, выстраивает релятивистскую систему отношений. Он постигает, что все в мире относительно. И хотя внешне он все еще верен своим корням и вроде бы не оставил намерения завести семью, его преданность цели, как мы еще убедимся, все больше ослабевает. Если взглянуть на сказанное выше несколько иначе, мы увидим мудреца, который подходит к иудаизму и его проблемам с философских, исследовательских позиций. Завершив дальнее плавание в море Талмуда и еврейской литературы, он обращается к искусствам. Его духовный дар именуется «мастерством золотых дел», ибо великая сила искусства позволяет мудрецу отливать из золота духа прекрасные, совершенные образцы истолкований Торы, в которой он открывает немало нового. Вторая профессия мудреца — огранка драгоценных камней — также связана с одной из традиций иудаизма: традицией иносказаний и притч. И на этом поприще изделия его рук выше всяких похвал. И, наконец, мудрец становится врачом — целителем духа. Постигнув все эти науки и искусства, мудрец становится мудрецом и в еврейском понимании учителем, раби, талмид-хахамом.

Первый кризис, переживаемый мудрецом, порожден гордыней. Его гордость далека от претенциозности глупца, она питается сознанием своего действительного превосходства над людьми. Это превосходство — причина терзаний мудреца, ибо оно обрекает его на одиночество в мире. Таким образом, выясняется, что мудрость таит в себе не только преимущества. Она имеет и недостатки. С этого момента начинается отсчет горестного пути мудреца, ибо «с умножением мудрости умножается скорбь».

Мудрость сама доставляет страдания своему обладателю, и к этим страданиям прибавляются муки одиночества. Духовный мир мудреца самодостаточен, но как бы он ни был велик, он все же неполон, ибо в нем нет места другому. Мудрец изолирован от людей. Вопреки своей мудрости, несмотря на то, что люди нуждаются в нем, он превращается в изгоя человеческого общества, который не выносит людей и не может найти себе места среди них. Мечта о возвращении в родное местечко — осколок его прежней личности, чудом уцелевший с того времени, когда он еще не стал мудрецом. Но и эта мечта теперь лишь усугубляет страдания.

Простак
Раби Нахман не пытается приукрасить своего героя или скрыть его недостатки. Простодушие простака простирается до мыслимых пределов наивности. Круглое невежество его также впечатляет. Несмотря на то, что он осмотрительно выбрал ремесло сапожника, отнюдь не требующее гениальности, даже на этом скромном поприще бедняга не может похвалиться достижениями. Недостаток умения и сноровки не позволяет ему иметь приличный заработок, и чтобы хоть как-то прокормиться, простак должен трудиться день и ночь. Даже ест и пьет он, не прекращая работы.

Это напоминает извинения простодушного праведника за то, что он посвящает служению Всевышнему всю свою жизнь, в то время как ученому мудрецу, конечно, не приходится тратить на это много времени. «Действительно, — говорит простак, — его труд легче моего, но мне-то в жизни ничему такому не научиться». Даже то немногое, что дается простаку, он приобретает ценой непрестанных усилий, трудясь день и ночь, ибо его умственные способности ограничены. Потому-то и нет у него времени нормально поесть, и он наспех перекусывает за работой. Это напоминает истории о многих прославленных цадиках, в том числе и о самом Бааль-Шем-Тове, чей образ иногда проглядывает за наивностью простака. Вечно занятые, поглощенные служением, праведники часто забывали поесть, особенно Бешт, перехватывавший кусок на лету, не отрываясь от своего дела — служения Всевышнему на всех путях.

В простаке соединились несколько образов. Самый яркий и очевидный, послуживший, как видно, прообразом, — это библейский патриарх Ханох, каким он предстает в мидраше. За свою праведность Ханох, как известно, удостоился при жизни уподобления ангелу и служения пред ликом Всевышнего. Об этом рассказывают несколько известных мидрашей. Мидраш говорит, что Ханох занимался сапожным ремеслом и за каждую пару пошитых сандалий благословлял Всевышнего: «Благословенно славное имя царства Его во веки веков!» Простак тоже тачает обувь. И хотя изделия его рук далеки от совершенства и весьма неказисты, он вкладывает в них все старание, всю душу и тем вызывает расположение и отклик Всевидящего. Простодушное и не слишком умелое служение оказывается наивысшим. Именно благодаря этому простак удостаивается своей должности царского «министра внутренних дел». (В оригинале игра слов: «ангел служения» и «министр внутренних дел» не различаются по написанию. — Прим. пер.).

В первую очередь следует обратить внимание на характерную черту простака: он умеет радоваться — и радуется постоянно. Хасидизм усматривает в радости неиссякаемый источник блага. Поэтому радость простака придает его служению большую ценность. Если бы не она, тот давно бы отчаялся, занимаясь изнурительным трудом, приносящим столь мизерную плату. Радость позволяет ему существовать и наполняет его жизнь довольством. Простаку живется лучше всех и уж конечно лучше, чем мудрецу. Он ест самую простую пищу, но она кажется ему самой изысканной и дает повод для радости. Как тут не вспомнить слова мудрецов: «Кто богат? Тот, кто доволен своим уделом». И поскольку простак именно таков — нет никого богаче его. Он не только смакует хлеб так, как другой смакует изысканные деликатесы, — простак и в самом деле чувствует в нем вкус самых роскошных яств. Своим примером он иллюстрирует то положение, что наслаждение жизнью зависит в первую очередь от самого человека. И если человек умеет радоваться тому, что у него есть, жизнь и в самом деле одаряет его всем лучшим, что имеет. Присутствует здесь и намек на ман — манну небесную, чей вкус зависел от пристрастий едока, изменяясь в соответствии с ними. Простак уподоблен тем, кто питался от щедрот Всевышнего, принимая свой хлеб насущный прямо из Его рук.

Точно так же обстоит дело с одеждой. Поношенный полушубок заменяет простаку целый гардероб, ибо ему этого достаточно. И что еще более важно (как мы убедимся, это вообще главное свойство простака) — он не нуждается в других для удовлетворения своих потребностей. Обо всех своих нуждах простак в состоянии позаботиться сам и всегда довольствуется тем, что имеет.

Рассказ о простаке постоянно перекликается с историями о раби Йегуде, одном из мудрецов Талмуда. У жены раби Йегуды также было только одно платье. Один из ученых позднейшего времени замечает, что вопросы, затруднявшие раби Йегуду, мудрецы следующих за ним поколений разрешили с легкостью. Раби Йегуда, разуваясь перед молитвой, повторял: «Вот мы все вопим да вопим, а нет никого, кто бы внимал нам». А смысл всего этого в том, что «Милосердный ищет искренних» (см. трактаты «Брахот» и «Таанит»).

По окончании работы сердце простака наполняется радостью и гордостью творца, хотя автор, оставаясь верным правде, не забывает упомянуть, что башмак, сшитый простаком, был треугольным. Но тот, вертя его в руках, прямо лучился счастьем (см. «Ялкут Маhаран», 44. Там подробно говорится об «излишнем копании» в том, действительно ли заповедь исполнена наилучшим образом. Это, по мнению автора, происки «злого начала»).

Здесь отразилась еще одна черта простака: его почти абсолютная некритичность к себе и другим. Ведь критическое отношение зиждется на сравнении, причем шкала ценности привнесена извне. В то же время простак совершенный интроверт, собственное содержание заполняет его целиком. И потому для безмятежной радости и творческого удовлетворения ему довольно сознания того, что труд завершен, башмак готов. Раби Нахман прозрачно намекает на то, что в действительности речь идет о молитве.

Хотя ряд аспектов молитвы простака страдает серьезными изъянами, ему самому она представляется совершенной. Он не замечает в ней никаких недостатков, и потому ему нет нужды беспокоиться: самокопание так же чуждо простаку, как и самокритика.

Жена пытается заронить в его душу зерно сомнения: если башмак действительно так хорош, почему же мастеру платят вдвое меньше других ремесленников? Однако сравнение ничего не говорит простаку: у них, мол, свои дела, а у меня свои. Невозможно заставить его сравнивать. Ведь каждый человек это целый мир, а разве можно измерить миры? Служение содержание человеческой жизни в целом, и, само собой, каждый человек и плоды его труда обладают собственной ценностью, несравнимой с другими.

Простак оценивает служение с точки зрения внутренней целесообразности: что оно дает самому человеку? Пока работа приносит мастеру пользу, он может существовать благодаря ей. Таким образом, основное позитивное содержание работы в том, что она кормит, а все остальное не имеет значения. Каждая пошитая пара башмаков приносит в дом деньги, и только это важно. Такая оппозиция простака выражает его отношение к жизни: следует делать добрые дела, не раздумывая, ибо они тотчас приносят награду, и не имеет никакого смысла тратить время на размышления о том, где и как можно было бы заработать побольше. Как сказано: «Если есть возможность исполнить заповедь — не упусти ее».

Неудивительно, что такая колоритная личность как простак служит постоянным объектом шуток и издевательств. Насмешники, глумящиеся над простодушным праведником, часто фигурируют в наших источниках — в Танахе, особенно в псалмах. Они видят в образе жизни, вере и простосердечии праведника признаки умопомешательства (см. «Теhилим», 69 и др.).

Легковерие простака всякому бросается в глаза, и любой норовит провести и обмануть его. Однако простак даже не пытается отнестись к тому, что ему говорят, критически. (С нашей точки зрения подобная попытка перечеркнула бы в нем простодушие.) Насмешники заверяют его, что на сей раз говорят всерьез, и он охотно вступает в беседу, будто печальный опыт ничему его не научил.

Простак воистину беспредельно доверчив. Однако раби Нахман относится к таким людям с большой симпатией. Он убежден, что человеку лучше верить во все, что угодно, в том числе и в пустые бессмысленные вещи, чем вообще ни во что не верить. Да, простак верит всему, что ему говорят, но он верит также и в истину. И это — главное. Более того, недаром сказано, что «Г-сподь хранит простодушных», ибо именно такой простак в конечном итоге удостоится наибольшей близости ко Всевышнему. Так изначально устроен мир.

Некая критическая и даже обвиняющая нотка слышится в ответе простака умникам, потешающимся над ним: быть умнее меня — невелика заслуга. Но если ты, при всем своем уме, надо мной, дураком, смеешься, значит, ты сам неумен. Простак понимает, что издевательства над ним выдают глупость насмешников, которые немногим умнее него.

Мудрец и простак
Старые друзья встречаются вновь, но отношения между ними, разумеется, не могут оставаться прежними. Простак испытывает огромное уважение к другу, которое, впрочем, не мешает любви и даже обожанию — ведь тот стал прославленным мудрецом! Вместе с земляками он спешит навстречу мудрецу, чтобы приветствовать его. Отношение мудреца к другу детства более сложное. С одной стороны, он гнушается простаком, которого считает умалишенным. С другой стороны, его влечет к нему нечто большее, чем сентиментальные воспоминания о прошлой дружбе: ведь простак на свой лад решил проблемы, стоявшие перед обоими.

Мучения мудреца возобновляются тотчас по приезде в родной город. Прежде всего, он узнает, что дом его отца разрушен. Причиной разрушения послужили путешествия мудреца, иными словами — его скептицизм и исследовательская страсть. С точки зрения мудреца, наследие его отцов нежизнеспособно, если не мертво. И потому он в действительности уже не связан ни с родным местечком, ни с его жителями, а по большому счету — и с народом, породившим его. Вернее, от этой связи уцелела одна видимость. Он поселяется на постоялом дворе, где не может найти покоя, ибо временное пристанище никак не соответствует его человеческому потенциалу и мудрости. Процесс разрушения затронул не только дом этого человека, но и его связь с миром. Мудрец ощущает бесконечное отчуждение от людей. Пришло время пожинать горькие плоды мудрости. Так и не найдя себе достойного жилища, он в конце концов соглашается поселиться в доме простака. В такой форме — как знак признания своих заслуг и достоинств — мудрец принимает наследие отцов. Однако идущая от них традиция остается в руках простака, слывущего среди людей дурачком. Мудрец теперь верен этой традиции, однако преданность ей продиктована отсутствием выбора. Эта связь остается внешней, и, возможно, ее предопределяет восторженное обожание со стороны простака — действительного носителя традиции, который видит в друге детства существо высшего порядка и преклоняется перед ним.

Жизнь мудреца и в доме друга остается несладкой. За что бы он ни взялся, никто кроме него самого не может отличить успех от неудачи, но и то, и другое доставляет ему только новые страдания. В отличие от простака, его постоялец весьма чувствителен к общественному мнению. Когда оказывается, что некому оценить изготовленный им шедевр, мудрец чувствует себя глубоко уязвленным. Это же чувство он испытывает, внимая похвалам за ущербное, неудачное изделие, в котором никто, кроме него самого, не может различить порок. Мудрец знает, что и лучшему из врачей не всегда удается победить болезнь и вовсе не обязательно в смерти больного виноват лекарь. Но люди не понимают этого. Жизнь мудреца стала сплошной мукой — как из-за того, что он имеет, так и из-за того, чего лишен. Он страдает от неисполнимости своих желаний, мучается из-за допущенных оплошностей и ошибок. Он один из всех переживает из-за того, что подумают «в Испании» (в Талмуде есть другое название для всякого удаленного места — Аспамия). Никто не в состоянии понять причину его печали. Люди не способны оценить меру страданий, которые доставляет мудрость, не находящая покоя, страданий человека, лишенного возможности жить среди них своей особенной жизнью, не похожей на их существование. И потому мудрец, подобно многим своим предшественникам и товарищам по несчастью, постоянно мучает и изводит себя.

Здесь происходит духовная встреча между ним и простаком. Простак не может понять причину печали друга. Ведь с его точки зрения (точки зрения хасидизма вообще и раби Нахмана, в частности) печаль проистекает из бахвальства, из сравнения себя с другими. Если человек будет счастлив тем, что имеет, научится радоваться своей доле, ему не придет в голову меряться с остальными. Он не столкнется со связанными с этим проблемами, и печаль не сумеет завладеть его душой, особенно если он обладает столь совершенными достоинствами, как обожаемый простаком мудрец. Не надо объяснять, что доводы простака не находят отклика у его постояльца. Это, кстати, свидетельствует о его ограниченности. Мудрец настолько погружен в себя, так обременен своей мудростью, что утратил способность воспринимать иную мудрость, которая существует в мире и совсем не обязательно является интеллектуальной. Он не в состоянии понять простака и оценить его по заслугам, довольствуясь банальной констатацией его безумия, — и в этом он, со всей своей мудростью, ничуть не лучше поверхностных обывателей. И потому простак безмерно удивлен насмешкой мудреца: другие, лишенные истинной мудрости, пытаются самоутвердиться за счет бесхитростного человека, и в этом проявляется их глупость. Но мудрец, действительно наделенный даром глубокого понимания вещей, — как же он не видит, не понимает, что представляет из себя на самом деле простак? Несмотря на все свое почтение к мудрецу, простак приходит к выводу, который разделяет с ним раби Нахман: предпочтительней оставаться простаком, ибо мудрость не обеспечивает человеку безмятежности и душевного покоя, в этом она дает промашку. А потому было бы лучше для мудреца, если бы он тоже сделался простаком. Однако вопреки всей своей мудрости тот отказывается признать за простотой какие-либо преимущества. Наивность простака для него — всего лишь свидетельство глупости и некритичного восприятия мира. Он не замечает, что простота — это также особый способ восприятия, попытка сохранить душевную безмятежность, незамутненную радость жизни и быть счастливым, насколько возможно. По мнению мудреца, чтобы уподобиться простаку, ему надо лишиться разума, что было бы несчастьем, ибо простота прямо противоположна мудрости.

Призыв царя
Призыв царя переносит нас из мира, сохраняющего связь с действительностью, где мы пребывали до сих пор, на более высокую ступень реальности. Здесь раскрывается смысл истории, выходящий за рамки взаимоотношений двух героев, олицетворяющих простоту и мудрость, и эти качества освещаются в их отношении к основным принципам и положениям иудаизма.

После того, как мудрец и простак утвердились каждый на своем пути, царь (как мы уже отмечали, в большинстве историй раби Нахмана под «царем» подразумевается Всевышний) призывает обоих к себе. В Письменной Торе Б-г призывает человека много раз. Так было с Моше, Шмуэлем и другими пророками, которых Всевышний звал, чтобы они предстали пред Ним. Призыв звучит не потому, что Б-г нуждается в данном человеке, а по той причине, что этот человек нуждается в Б-ге. И следует особо подчеркнуть, что Всевышний не неволит человека, оставляя выбор за ним. Откликнуться на призыв или игнорировать его каждый решает самостоятельно. Царь отправляет послание обоим, мудрецу и простаку. Что оно представляет собой? Это слова царя, запечатленные на бумаге. Еще в доталмудическую эпоху мудрецы уподобили Тору посланию Б-га, обращенному к людям. Оно включает Пятикнижие, книги пророков и другие книги Танаха. Письмо царя — это Тора. Она призывает каждого, кто ее получает, приблизиться к царю. Чтобы донести до человека призыв царя, каждому необходим свой посланец. Он следует путем данного человека и на этом пути доносит до него царское сообщение. Поэтому к мудрецу отправлен мудрый посланец, а письмо к простаку вручено простодушному.

Как же отыскать в царской столице простодушного посланца? Ведь приближенные великого царя, обитающие вблизи него, должны быть наделены выдающимися качествами. Помимо прочих совершенств, царедворцам присуща и глубокая мудрость. Как же отыскать среди них простодушного и недалекого? В конце концов, один простак все же находится — именно тот, кто поставлен над царскими сокровищами. Кто же имеется в виду?

Известно, что некоторых людей Всевышний наделяет особым даром из Своей сокровищницы. В Талмуде рассказывается о трех ключах от благ мира. Это ключи дождя, рождения и возвращения мертвых к жизни. Один из этих ключей Всевышний вверил Элияhу hа-Нави, поручив ему распределять Свои дары и сокровища. Итак, существуют люди, которым Б-г дарует толику от Своего могущества. Такие люди, по желанию Создателя, совершают чудесные знамения. Однако чудотворцу, которого Б-г ставит над Своими сокровищами, нельзя быть «мудрецом» в том понимании, какое дает этому раби Нахман. Иными словами, нельзя наделять сверхчеловеческими способностями человека, который руководствуется в своих суждениях и поступках человеческим разумом. В этом случае способность к логическому анализу, привычка взвешивать доводы «за» и «против» — все это только служит помехой. Сверхчеловеческие способности не должны быть подчинены человеческим соображениям, каким бы разумным ни был человек. Вот почему царь ставит над своими сокровищами простака, не способного к лукавым мудрствованиям, принимающего вещи такими, какие они есть. Простак безоговорочно и преданно исполняет волю царя. Не случайно один из самых популярных и удивительных чудотворцев, о которых рассказывает Талмуд, Ханина бен Доса, — в точности такой тип. Не познания в Торе важны в данном случае, а личность. Наставник Ханины бен Досы говорил о нем, что пред Б-гом Ханина «как раб перед царем». Потому-то царь и отдает простаку ключи от своей сокровищницы, что знает: тот будет беречь их как зеницу ока. Его верность царю останется непоколебимой.

Итак, два посланца отправлены к мудрецу и простаку, чтобы доставить обоих к царю. Приглашение отправлено не прямо из царских покоев (ибо это могло бы смутить и напугать приглашенных), а через наместника, губернатора. Тот должен подготовить их к тому, что им предстоит предстать перед царем. В хасидизме роль такого посредника исполняет цадик, один из выдающихся праведников своего поколения, как сказано: «Властвующий над людьми должен быть праведником, властвующим в трепете пред Б-гом» (Шмуэль II, 23:3). Наместник передает приглашенным приказы царя и облекает их в новые одеяния, достойные царского взора. Одеяние символизирует раскрытие души, это один из терминов хасидизма. Простака облекают в новые одежды, в которых он может приблизиться к царю, тогда как мудрецу, понятно, такие одежды не нужны, ибо он уже и так достиг совершенства во всех отношениях.

Путь простака к царю
Недостаток образования не позволяет простаку прочесть царское послание. Ведь бедняга так ничему в жизни толком и не научился, в том числе чтению священных книг. Потому письмо царя для него — тайна за семью печатями. Он просит посланца в двух словах передать ему содержание письма, и тот знакомит его с основным смыслом сообщения: царь желает видеть простака и приглашает его к себе. В сущности, в этом заключена главная идея Торы: Б-г желает, чтобы люди приблизились к Нему. Когда смысл сказанного доходит до простака и он убеждается, что это не насмешка, его до краев переполняет радость от сознания того, что царь зовет его. Вполне возможно, что простак слабо представляет себе свойства царя, однако он отлично знает, что царь его господин. Радость, охватившая простака, велика, и это подлинная радость. Жена его, простодушная в меньшей степени, чем муж (она хотя бы задает вопросы), спрашивает: «С чего это вдруг ты понадобился царю?» У простака нет ответа на этот вопрос, да он и не нужен. Ему достаточно знать, что царь его зовет, а зачем да почему — не его ума дело. Радость простака не омрачена сомнениями.

Тем временем возникает потребность назначить нового губернатора, ибо прежний перемудрил с законом. Грех смещенного наместника состоял в том, что он перестал безукоризненно исполнять свою роль царского посланца и начал примешивать к ней личные соображения и мотивы. И тогда его место досталось простаку — уж он-то наверняка в точности исполнит царские повеления. Быть может, многие вопросы, решение которых требует новых подходов и оригинальных идей, останутся нерешенными. Но главное в управлении страной будет исполнено безупречно. Так простак удостаивается высокого звания губернатора, т.е. становится цадиком, проводником Б-жественной воли и харизматическим лидером. В хасидской среде бытовало множество историй об избрании и возвышении праведников. Раби Нахман любил подчеркивать, что величайшие из цадиков обязаны своим избранием не выдающейся мудрости и знаниям, а простой вере и искренней б-гобоязненности, а также постоянству и упорству в молитвах, в которых выражалось их стремление приблизиться ко Всевышнему. Таким видел раби Нахман и путь своего знаменитого деда, Бааль-Шем-Това. Сходной представлялись ему праведность и величие царя Давида.

Простак правит страной так, как велит ему его характер: ведет ее прямым и ясным путем. Ибо простота — не одна лишь нехватка мудрости и недостаток критического анализа. У простоты есть собственное позитивное содержание. Простак стремится к недвусмысленному и ясному освещению фактов. Он ничего не усложняет, ничему не желает давать собственную интерпретацию, но действует по справедливости и судит по правде. Понемногу начинается его превращение в мудреца; ведь возвышению сопутствуют расширение кругозора и развитие интеллекта. Простота — это образ жизни, а не признак ограниченности разума. И вот настает момент, когда простак становится мудрецом: он обогащен новыми знаниями и возможностями. Однако и в новом своем качестве царский наместник сохраняет прежнюю простоту. Простак-мудрец не приобрел критицизма и скептицизма своего друга, даже сравнявшись с ним мудростью. Он счастливо избежал проблем и осложнений, а вместе с ними и страданий, которые мудрецу доставляет мудрость.

И потому, когда приходит время простаку предстать перед царем, он готов к этому во всех отношениях. Не только его чистосердечие и «образ правления», т.е. образ жизни (ср. с «малым городом» из книги «Коhелет», который издревле символизирует человека), на высоте. Простак также сумел, не отказываясь от свойственной ему естественности, найти в себе мудрость, необходимую приближенному, стоящему перед царем. Мудрость в сочетании с простотой возносит простака над всеми приближенными, ибо это поистине совершенная мудрость. И царь еще больше приближает его к себе, поставив над всеми министрами. После этого простаку строят дворец — его новый «дом», что означает новый, проложенный простаком путь к древней традиции: путь человека, поднявшегося к Б-жественному не дорогой мудрости (хотя с течением времени он обзавелся и ею), а благодаря чистосердечию, бесхитростности и простой вере, чуждой мудрствовании и сомнений.

Мудрец и послание царя
Реакция мудреца на письмо царя почти полностью противоположна реакции простака. Во-первых, он не торопится принять решение. Правда, полученное им послание исходит от царя, однако прежде, чем повиноваться (если мудрец решит, что следует повиноваться), не мешает хорошенько все обдумать и взвесить. Само собой, от мудреца не следует ожидать наивной радости простака.

Подвергнув случившееся всестороннему и тщательному анализу, мудрец начинает сомневаться в том, полномочен ли царь отдавать приказы или рассылать приглашения — ведь само его существование под вопросом. Путь скепсиса и сомнений, избранный мудрецом, типичен для спекулятивной философии средневековья.

Прежде всего мудрец атакует само послание (Тору): если основное ее содержание в том, что царь (Царь небесный) призывает человека приблизиться к нему, то уже это одно должно вызывать недоверие. Ведь Б-г есть высшая, надмирная сила. Он абсолютен и самодостаточен, не нуждается ни в ком и ни в чем, ибо его полнота совершенна. Зачем же, в таком случае. Ему понадобился человек? Ведь в сравнении с Б-гом человек ничтожная пылинка, чье значение приближается к нулю. Уж не в мудрости ли человеческой нуждается всемогущий, всеведущий и вездесущий Б-г? Ну не абсурд ли это? В связи со всем сказанным совершенно непонятен смысл царского приглашения, изложенного в письме, и достоверность его более чем сомнительна. Этот вывод весьма характерен для философии мудреца: он не только манипулирует сущностями, но и берется их определять, опираясь на свою мудрость: поскольку письмо непонятно, в нем наверняка есть какая-то неточность, искажение или ошибка.

Провозгласив послание фальшивкой, мудрец переходит ко второму вопросу: а есть ли царь? Идея существования царя представляется ему необоснованной. Из чего можно вывести заключение о его существовании? На чем вообще зиждется подобное утверждение? Какие доводы могут быть приведены в его защиту? Поскольку такие доводы весьма зыбки, остается лишь один выход: признать, что никакого царя нет.

Правда, само наличие царского письма опровергает такой вывод. Даже если философия бессильна доказать существование царя, его доказывают священные тексты. Мудрец оспаривает это: святость текстов обусловлена их непосредственным происхождением от царя. Но где доказательства тому, что это в самом деле так, что тексты действительно священны? Мудрец формулирует свое сомнение в форме вопроса, заданного посланцу «Ты получил это письмо прямо из царских рук?» Выясняется, что посланцу передал письмо другой посланец, который, скорее всего, также получил его из третьих рук. Мудрец усматривает в этом верное свидетельство обмана: письмо определенно чья-то фальшивка, какой-то мошенник написал его от имени несуществующего царя. Он задает посланцу вопрос, ответ на который, казалось бы, окончательно подтверждает его правоту. Посланец, один из вельмож царской столицы, находится в числе лиц, особо приближенных к царю (столица символизирует «город Б-га», т.е. высшую степень возможной близости к Нему). Видел ли он царя своими глазами? Этот вопрос обращен к его экзистенциальному опыту, ибо касается Б-жественного откровения. Выясняется, что один из самых приближенных к царю вельмож, великий мудрец, которому поручено передать царское послание, царя никогда не видел. Не видели царя и другие жители столицы, ибо тот очень редко является своим подданным, и лишь тогда, когда сам желает этого. В обычное же время человек, как бы ни был он возвышен и приближен царем, не может узреть его. В глазах же мудреца то обстоятельство, что царь недоступен объективному наблюдению, является решающим доказательством того, что никакого царя нет. Слабость этого доказательства в его негативизме. Оно не может отрицать существующую реальность, а способно лишь утверждать, что эту реальность невозможно зафиксировать имеющимися у философа средствами. Нет доказательств существования царя, но нет и доказательств противного. Эта слабость присуща всем атеистическим утверждениям, и именно ее имел в виду раби Нахман.

У собеседника мудреца возникает недоумение: кто же правит миром, если нет царя? Нельзя отрицать, что в мире наличествует некоторый порядок, в нем соблюдаются определенные правила и законы. Кто же отвечает за все это?

Однако у мудреца готов ответ, подсказанный жизненным опытом. Мудрец утверждает, что страной правит избранный синклит, время от времени сменяемый. Иными словами, управление страной зиждется на законах, применяемых уполномоченными для этого людьми. Поскольку эти люди периодически сменяются, можно предположить, что все жители страны, каждый в свой черед, получат бразды правления. Именно эти люди, даже если они в чем-то заблуждаются и чего-то недопонимают, будут отвечать за порядок в стране. Соблюдение этого порядка станет функцией их деятельности. Иными словами, причинно-следственная связь в мире устанавливается самими элементами этой связи. Мир управляется сам собой.

Понятно, что в объяснении мудреца намеренно подчеркнута его слабость и есть немалое преувеличение в истолковании доводов, доходящее до прямого противоречия. Однако отсюда и далее перед мудрецом открывается перспектива нового жизненного пути. Его жизнь, бывшая доселе бесполезной и бессмысленной, обретает содержание и смысл: доказать, насколько все заблуждаются. Больше, чем желание исправить мир, мудрецом движет страстная потребность продемонстрировать миру величие своей мудрости.

Расследование с целью доказать отсутствие царя начинается с людей, которые (в соответствии с народными представлениями) должны находиться к нему ближе всего и больше всех знать о нем. Это солдаты царя, которым уподоблены люди, стоящие на страже царских законов: простые верующие, раввины, резники, каждый в соответствии с местом и обстоятельствами. Мудрец выбирает свидетелей, исходя из собственных критериев: «Ты царский стражник, а видел ли того, кого охраняешь?» Поскольку лишь очень немногие из людей удостоились лицезреть царя, а остальные принимают традицию на веру либо довольствуются знаниями, не подкрепленными откровением или личными мистическими переживаниями, то двум нашим мудрецам — теперь уже и посланцу становится совершенно ясно, что никакого царя не существует. Для того, чтобы это стало ясно всем, мудрецы предпринимают далекое путешествие. Немалая доля иронии заключается в том, что карету, в которой они путешествуют, предоставил им царь. Царским даром мудрецы пользуются для того, чтобы раскрыть миру глаза на великий обман — мнимое существование царя — и тем самым просветить людей, добавить совершенства человеческому разуму.

День ото дня странствующие мудрецы укрепляются в своей вере. Она становится все более непоколебимой, несомненной, получает все новые и новые подтверждения, так что в конце концов утверждение о том, что царя не существует, из изолированной идеи превращается в фундамент мировоззрения, в основу всей философии мудрецов.

Раби Нахман не подчеркивает это особо, однако из повествования ясно, что почет, достаток, уважение — все, чем обладают мудрецы, — проистекает из их связи с царем. Порывая эту связь, мудрецы начинают терять свое достояние и вскоре доходят до крайней нищеты. Вместе с достатком мудрецы теряют и уважение людей, ибо оно — дань признания их мудрости. Здесь видится намек на судьбы некоторых еврейских мыслителей, следовавших сходным путем.

Два нищих бродяги скитаются по свету, провозглашая идею, не стоящую того, чтобы ее доказывали, даже если она истинна, а уж тем более, когда она ошибочна. В ходе своих странствий мудрец вновь сталкивается с простаком. Вторично их сводит новая фигура, появляющаяся в повествовании, чудотворец, бааль шем. Хотя этот персонаж не имеет определенного исторического прототипа, он весьма типичен для того времени. Не будем забывать, что раби Нахман приходился правнуком самому Бешту, который, как свидетельствует его имя, сам был чудотворцем. История о мудреце и простаке написана в более реалистической манере, чем другие, аллегорические и символические, истории раби Нахмана, и это придает появлению чудотворца особый смысл. Он не идентичен простаку, даже когда тот становится первым министром царя. В отличие от многих других, раби Нахман не отождествляет праведника, пусть и величайшего в своем поколении, с чудотворцем. Цадик может быть таковым, а может и не быть. Ибо критерий праведности — в служении Всевышнему, а не в результатах этого служения. Существуют праведники, наделенные свыше чудотворной силой, и раби Нахман не только принимает это явление, но и вплетает его в ткань своей истории. Невозможно рассчитывать, что прозрение придет к мудрецу изнутри как следствие философских размышлений. Рука помощи должна быть протянута извне. Для спасения из ловушки, расставленной мудрецу собственной мудростью, необходимо чудо. А чтобы явить его, нужен бааль шем. События развиваются на фоне неявной полемики вокруг чудес и чудотворства темы, доставившей немало проблем еврейским мыслителям. Мнение на сей счет таких философов, как Рамбам, выражено достаточно недвусмысленно. Они с негодованием отвергают все, что отдает магией и чудесами, все, что претендует на обладание сверхъестественной силой, в том числе целительство. Веру в подобные явления (или, если угодно, суеверие) еврейские философы считали прискорбным и одновременно смехотворным заблуждением, подрывающим веру в единого Б-га. Категоричное отрицание сверхъестественных способностей и чудесных явлений весьма уязвимо. И дело не только и не столько в ограниченности всякой философии, сколько в личном опыте, в реальности, которая не считается с оценками мыслителей. Чудеса время от времени случаются, у людей изредка проявляются необъяснимые дарования, целительством занимаются не одни только шарлатаны. Поэтому огульное отрицание ничуть не умней слепой доверчивости. Но поскольку отрицание претендует на просвещенность, оно чрезвычайно опасно. Тот, кого не способен убедить даже собственный опыт, выходит за пределы философского скепсиса. Уже не сомнение заставляет его отрицать виденное и пережитое лично, а страстное желание не допустить этого, изгнать, уничтожить. Тут мы сталкиваемся даже не с безверием, а с яростным фанатизмом самого негативного толка, который черпает энергию из изнанки бытия. Это та самая изнанка, которая у «суеверных» оппонентов называется просто нечистой силой. Два мудреца, оборванные бродяги, изо всех сил поливают грязью чудотворца, заслужившего всеобщую любовь и уважение, хотя сами не пользуются ни тем, ни другим, ибо, растеряв остатки своего достояния, превратились в странствующих нищих. Эта метаморфоза изменила не только их социальный статус, но, в первую очередь, духовное содержание. Большая просветительская и пропагандистская кампания никого не убедила, кроме самих мудрецов, которые постепенно прониклись слепой верой в свою доктрину, вопреки ее явной безосновательности и недоказуемости. Эта вера, бессильная и неразумная, но фанатичная, стала «религией» мудрецов — религией безбожия. Когда философ отказывается от своего разума, основывающегося на опыте, он может наконец отдохнуть от вечной неудовлетворенности познания, от скепсиса и сомнений, причиняющих боль. Но отдых покупается дорогой ценой: ценой духовного обнищания, косности и слепоты, которые постигают мыслителя, сделавшего свои убеждения символом веры. Из всего достояния мудреца уцелела пара медных монет — способность хулить и порочить тех, кто не укладывается в прокрустово ложе его догмы или не разделяет ее. Однако этого совершенно недостаточно, чтобы выстроить здание нового миропонимания. И потому спасение не может прийти к мудрецу иным путем кроме полного крушения, когда на обломках прежней личности как бы заново возникает другая.

Тем временем злосчастные мудрецы ощущают себя в кольце преследователей. Им кажется, что все ополчились против них, ибо вместе с разумом они утратили чувство меры, представления об этических нормах и правилах вежливости. Мудрецы видят себя в ореоле прежнего величия, от которого в действительности сохранили лишь непререкаемость и апломб. На фоне нищенских лохмотьев это выглядит нестерпимой наглостью. Бааль шем, на которого они так яростно нападают, никак не похож на шарлатана и пользуется всеобщим доверием. В глазах людей он символизирует высшие силы, человеческую способность подняться над миром природы. Бааль шем действительно может повлиять на действительность, но не произвольно, а в соответствии с особыми, ведомыми ему законами. Неудивительно, что мудрецы нигде не могут найти управу на своих обидчиков. Ведь сущность их жалоб состоит в том, что люди верят в сверхъестественные способности бааль шема, иными словами — верят в чудо. Подобные обвинения можно возвести буквально на каждого встречного, ибо почти все люди в той или иной степени верят в чудесное. Мудрецы тщетно ищут «справедливости», никто не готов выслушивать их оскорбительные опровержения и нападки на чудотворца. И независимо от того, насколько обоснованы их жалобы в формальном смысле, настойчивость оборачивается для мудрецов лишь очередными синяками да шишками.

Новая встреча мудреца и простака
Новая встреча мудреца и простака во многом отлична от предыдущей. Мудрец не узнает простака, ибо его взгляд вообще устроен так, что легко замечает только недостающее. А простак, конечно, ничего не потерял и только обогатился. Простак первым узнает мудреца и возвращается к высказанной в прошлый раз критике в его адрес (тогда она свидетельствовала о том, что простак перестал быть таковым). Теперь прежний простак министр, он в состоянии изложить суть дела куда более глубоко, чем мудрец, — ведь последний на своем пути дошел до полной нищеты, лишившись и наследия, и мудрости. Казалось, что мудрость лишь укрепляется и углубляется, но в действительности шел процесс саморазрушения как ее самой, так и связанных с нею достижений. Такова мудрость мудреца. А мудрость простака в то же самое время позволила ему добиться поразительных успехов, сказочно обогатиться и занять пост, о котором мудрец не может даже мечтать.

Простак подводит итог: это мудрец (за которым вся мудрость мира) не в состоянии достичь простоты. А простак как раз может стать мудрым. Простота бесконечно далека от мудреца, ибо его мудрость несовершенна. Она позволяет постигать вещи до определенной границы, и все, что остается за ее пределами, ускользает от него. Эта граница — философский рационализм, не позволяющий, в частности, оценить преимущества недалекой и глуповатой, как кажется, простоты. Тем не менее, хотя поначалу создается впечатление, что простаку не дано усвоить тонкие рассуждения и сложные градации разного рода мудрости, оказывается, что по мере своего развития он вполне способен овладеть ими. Правда, мудрость простака иная, чем мудреца, да и сами их взгляды на то, что такое мудрость, различны. Однако в конечном итоге это неважно, ибо с точки зрения результатов иерархической разницы между той и другой мудростью нет. Более того ограниченность мудреца присуща самой его мудрости, она непреодолима изнутри и потому уступает простоте, которой непредубежденность и целостность восприятия позволяют развиваться без ограничений.

На мудреца встреча с простаком не производит никакого впечатления. Он замуровал себя в стенах своей мудрости, как в неприступном убежище, и оттуда видит мир, вернее то, что ему показывает кривое зеркало его закосневшей мудрости. Этот человек убежден, что мудрость — это то, что он знает, а то, чего он не знает, лишено какой-либо ценности и не заслуживает познания. Он желает разобраться с простаком в главном вопросе своей философии: отрицании существования царя. До сих пор доказательства своей правоты давались мудрецу легко: ведь царя никто не видел, знание о нем передавалось из поколения в поколение по традиции. Однако переубедить простака — едва ли посильная задача, ведь у того была возможность лично удостовериться в существовании царя. Простак — в числе тех редчайших избранных, которые удостоились лицезреть его. О существовании царя простаку известно не от кого-то третьего, а из первых рук. Его веру невозможно поколебать, ибо она коренится в мистическом откровении, в переживании высшей реальности. Такую веру называют пророческой.

На сей раз мудрец разворачивает более сложную и утонченную систему аргументации, так как его обычный главный довод, рассчитанный на подрыв традиции, — «откуда тебе известно, что царь существует?» — в данном случае не годится. Мудрец не может оспаривать сам факт откровения, и потому он спрашивает: «Откуда тебе известно, что тот, кого ты считаешь царем, действительно царь?» Не оспаривая реальность откровения, которое пережил простак, он хочет заставить его усомниться в природе этого откровения: действительно ли оно было вызвано контактом с Б-жеством, а не с фантомом? «Люди внушили тебе, что это был царь!» Мудрец стремится вселить в простака неуверенность в истинности пережитого им Б-жественного откровения.

Ясно, что в этой точке дискуссия должна прекратиться. Простак не может объяснить мудрецу, что означает «лицезреть царя», когда в самом откровении содержится доказательство его абсолютной достоверности и истинности, так что у пережившего его не остается ни малейших сомнений. Мудрец не в состоянии понять это, как не в состоянии сам «увидеть» царя, ибо его мудрость закрывает перед ним доступ ко всякой действительности, и тем более к той, в которой раскрывается Б-жественное.

Ситуация мудреца представляется безвыходной. Он никогда не сможет убедиться в существовании царя. Его мудрость и сама система аргументации не допускают этого. Мудрец не верит в царя, ибо с его точки зрения невозможно верить в то, что недоступно человеческому восприятию и переживанию, поэтому ему необходимы свидетели, видевшие царя. Однако, когда такие свидетели находятся, он не верит им, ибо, по его мнению, они не в состоянии различить высшую, Б-жественную реальность (в этом есть нечто от самого первого сомнения царь столь возвышен и недоступен, что простой смертный не может лицезреть его). Таким образом, носители традиции не могут быть свидетелями, поскольку говорят с чужих слов. Те же, кто свидетельствует на основе личных впечатлений, объявляются неспособными постичь истинный смысл увиденного, узнать царя. Мудрец основательно забаррикадировался в тупике своего неверия. Он никогда не признает существование царя с чужих слов. В то же время возможность самому увидеть царя также исключена, ибо для этого нужны определенные человеческие качества, среди которых главное — открытость для такой встречи.

Мудрец движется по замкнутому кругу, этот путь никогда не приведет его к царю. Разорвать порочный круг можно только извне.

Азазель
Спор мудреца с простаком разрешается парадоксальным образом: не позитивно, а негативно. Мудрец прочно замкнут внутри своей позиции, и освободить его из заточения способно лишь сильное потрясение, неизбежно болезненное. Чтобы он смог, наконец, увидеть истинную действительность за стенами своей темницы, кто-то должен разрушить эти стены.

Азазель — дьявол, губитель, олицетворение сил зла, Сатан, ангел смерти, источник всех несчастий в мире. Правда, даже ему не дарована полная свобода действий, он вынужден подчиняться царским законам.

Если человека внезапно охватывает предчувствие приближающегося несчастья — это «зов» Князя тьмы. Ответ человека должен быть отпором этому зову. Он должен всеми силами укрепиться в добре, воцарить его в себе и других.

Проблема зла и его могущества подстерегает уже на пороге рационалистической философии. Рационалист в каком-то смысле настроен в отношении зла оптимистически: он не признает его самостоятельной сущностью и видит во зле лишь незначительное побочное явление, «тень» действительности. «Плохие люди», «невоспитанные люди» — так мудрец объясняет существование зла. Его преданность материалистическому и рационалистическому объяснению мира не оставляет в этом мире места ни для Царя царей, ни для Противоречащего — Сатана. Отказ считаться со злом и признавать его силу привел многие философские школы к искажению действительности (шаг, продиктованный отсутствием выбора) либо к полному крушению перед лицом зла, не желающего исчезать даже после того, как дано его объяснение. Понятно, что Азазелю ведомы пути, ведущие к человеческом сердцу, однако мудрец не принимает это в расчет, довольствуясь очередным «разумным» объяснением: это мой брат, который рассердился на меня за долгое отсутствие и решил надо мной подшутить! За таким «толкованием» трудно не разглядеть авторский сарказм. Кстати, оно ничего толком не объясняет и тем подобно другому объяснению: что мир управляем сам собой. Однако сила мудреца, как мы знаем, не в изобретении новых объяснений, а в дискредитации старых. Сейчас он утверждает, что таинственная фигура дьявола — человеческая выдумка, и все зло, которое связывают с Азазелем, в действительности обязано своим происхождением «брату» — чисто человеческому фактору, без малейшей инфернальной примеси. Сатирическая нота о «братстве» мудреца с чертом (вспомним, что мудрец и простак — единственные сыновья) звучит как насмешка автора. Раби Нахман наверняка имел в виду слова Танаха: «И нерадивый в своем деле — брат губителю» («Мишлей» — «Притчи», 18:9) или: «Кто обирает отца своего и мать свою и говорит: «Это не грех», — тот товарищ губителю» (там же, 28:24). Мудрец выдумывает любое объяснение, лишь бы не видеть действительного положения вещей, лишь бы избежать ситуации, в которой он будет вынужден признать истину. И потому, убедившись, что черт действительно надел личину его брата, мудрец торжествует: он вновь оказался прав! На сей раз его вводит в заблуждение способность Азазеля принимать любое обличье. Однако не это главное и суть происходящего вовсе не в том, братом ли мудреца или кем-то другим прикинулся Князь тьмы. Самонадеянность и высокомерие коварные поводыри. Они ведут мудреца, ослепленного собой, прямо в пасть дьявола.

Оба мудреца исчезают, похищенные Азазелем. Зло, к которому обоих привела их мудрость, в конце концов поглощает того и другого. Наказание в иудаизме неотделимо от преступления, и это не догма, а простая констатация факта. Более того, наказанием оборачивается сам грех, когда предстает в истинном свете. Дьявол, похищающий мудрецов, есть их собственная мудрость она душит их в тупике, куда перед тем завела.

Картина мучений, которые претерпевают мудрецы в преисподней, весьма поучительна. Мы найдем в ней определение их мудрости, которое таким образом дал раби Нахман. Мудрецы барахтаются в болотной трясине, из которой невозможно вырваться, такая она вязкая, так глубоко засасывает. И эти характеристики одновременно относятся к мудрости жертв. В грязи и болотной тине царствует Азазель. В погоне за мудростью его жертвы подчинили себя злу, которое теперь правит ими, ибо стало их внутренним содержанием. Ведь вовсе не истинную мудрость преследовали они, а стремились к разрушению, ведомые духом сомнения. В их мудрствованиях отсутствовала чистота намерений, не было в ней той простоты и цельности, которая поддерживает существование, наполняя его позитивным смыслом.

Мудрость злосчастных мудрецов — яма, полная нечистот. Это — образ из описания Рамбамом загробной участи эпикойресов (словом «эпикойрес», т.е. эпикуреец, в еврейской традиции называют всех просвещенных вольнодумцев, не обязательно любителей удовольствий. — Прим. пер.), которые барахтаются в кипящих нечистотах преисподней. Рамбам утверждает, что «кипящие нечистоты» суть вероотступничество, в котором погрязли эпикойресы, и все их мучения проистекают именно от этого. Однако сами мудрецы-эпикойресы видят положение дел иначе. Они и в преисподней сохраняют уверенность в том, что никакого ада не существует, и горько жалуются на разбойников, схвативших и мучающих их. Свои духовные и физические терзания горе-философы отказываются связать с собственными грехами и заблуждениями. Причину своего нынешнего бедственного положения они усматривают в чисто внешнем, случайном стечении обстоятельств, в чьем-то злом умысле и убеждены, что по отношению к ним совершается вопиющая несправедливость. Эту печальную картину можно рассматривать как ответ раби Нахмана на слова наших благословенной памяти мудрецов, которых удивляло, что «злодеи даже на пороге преисподней не хотят раскаяться», ибо злодеи, согласно раби Нахману, отказываются поверить в преисподнюю, даже когда оказываются там. Конечно, это означает не нечувствительность к наказанию, а лишь иную его интерпретацию, отказ видеть в наказании результат собственных прегрешений.

Между тем, всякий раз перечисляя проклятия и укоризны, адресованные грешникам, Тора суммирует их словами: «Если будете идти наперекор Мне, то и Я в гневе пойду наперекор вам». Слово «наперекор» в иврите происходит от того же корня, что и «случай», «случайность». Мидраш объясняет: «Если будете утверждать, что беды, постигшие вас за грехи, суть случайность, если станете подыскивать для них посторонние причины, тогда ждите, что ваши беды возобновятся. И так будет повторяться до тех пор, пока вы не осознаете, что источник ваших несчастий — ваши собственные грехи».

Даже жестоко страдая, мудрецы-философы не желают признать, что в мире существует воздаяние. Этический детерминизм им чужд, преступление и наказание остаются сугубо юридическими терминами. Никакого греха они за собой не признают и ничего недостойного в себе не видят. И потому несчастные продолжают томиться в плену у Азазеля, не имея никакой надежды вырваться из ямы и чувствуя себя невинными жертвами чужого злодейства, тогда как действительная причина их мучений — собственная мудрость. Именно здесь доставляемые ею страдания достигают апогея.

Как уже говорилось, спасение не может прийти к мудрецам изнутри, из их собственного сознания. И потому они обречены на тяжкие страдания: лишь такой ценой возможно подготовить их к новому взгляду на происходящее. Однако замкнутый круг, по которому движется мысль казнимых мудрецов, до поры до времени лишает мучения смысла. Положение мудрецов напоминает ситуацию с фараоном, какой ее изображает Тора и особенно комментаторы: в наказание за злодейства у фараона отнята спасительная возможность раскаяния, как сказано: «Но ожесточил Г-сподь сердце фараона…» («Шмот», 10:20).

Однако в отличие от фараона мудрецы в конце концов обретают шанс на спасение, приходящее изнутри. Правда, чтобы пробудить их к этому, необходимо вмешательство извне. Помочь способен только другой человек. Пережив такую физическую и духовную встряску, мудрецы становятся восприимчивее к новому. Теперь должен представиться благоприятный случай, должен появиться человек, способный помочь. И действительно, спасение приходит извне: его приносит простак, который умоляет чудотворца избавить мудрецов от мучений и показать им, где находится истина.

Бааль шем соглашается помочь, но ставит условие: лишь он и царский министр смогут отправиться в то место, где пребывают мудрецы. Это условие понятно: и место это, и обстоятельства, и ситуация, в которую попали мудрецы, — все чревато смертельной опасностью для человека, не достигшего совершенной праведности. Вместо того, чтобы спасти, он может оступиться и пасть, оказавшись в одной яме с философами. Только бааль шем, наделенный свыше сверхъестественным могуществом, да простак, чья простота защищает его надежнее любой брони, способны добраться до дна преисподней, где заживо погребен мудрец, и благополучно выйти оттуда (см. «Ликутей-Маhаран», «И пришел к фараону…»). Наши благословенной памяти мудрецы говорили об очищающей силе страданий. Это касается, например, Менаше, царя Иудеи, которого все полученные знания и моральные поучения не смогли так наставить на путь добра, как страдания, перенесенные в ассирийском плену. Искупление мудреца также приходит к нему ценой великих мучений, истинную причину которых он не желал признавать. Мудрец, наконец, созрел настолько, что готов принять помощь простака, тогда как прежде не хотел иметь и в самом деле не имел в нем нужды. Само признание мудреца, что он нуждается в спасении, и согласие принять это спасение из рук чудотворца, который может извлечь мудреца из зловонной ямы, означает начало его нового сознания. Когда бааль шем избавляет мудреца от мучений и тот убеждается, что его страдания проистекают не по каким-то посторонним причинам, а обусловлены его личностью (сходную коллизию мы найдем в истории о Бааль Тфила), мудрец вырывается из грязи и мерзости и становится новым человеком, открытым для познания и веры. Разум больше не мешает ему признать существование царя.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15