Перейти к содержимому

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Бог и поиск Смысла

Глава 1. Животное, ищущее смысл

В чём заключается смысл человеческой жизни… Знать ответ на этот вопрос означает быть религиозным. 
Альберт Эйнштейн[1]

Идея смысла жизни возникает вместе с религиозными системами и рушится вместе с ними.
Зигмунд Фрейд[2]

Верить в Бога значит понимать вопрос о смысле жизни. Верить в Бога значит видеть, что факты этого мира еще не конец всех вещей. Верить в Бога значит видеть, что жизнь имеет смысл.
Людвиг Витгенштейн[3]

Когда будут раскрыты все тайны и утрачен последний смысл, мы останемся одни. На /пустынном берегу.
Том Стоппард[4]

Две истории

Первая история:
В начале времен, вероятно, около четырнадцати миллиардов лет назад, произошел невообразимо огромный взрыв энергии, и возникла вселенная без какой либо причины. В течение времени образовались звезды, планеты, и затем четыре с половиной миллиардов лет назад появилась планета способная поддержать жизнь. Спустя семьсот миллионов лет неживая материя стала живой. Клетки начали размножаться. Появились жизненные формы, сначала простые, затем все возрастающей сложности. Некоторые из них выжили, другие исчезли. В конце концов, возникла форма жизни, овладевшая сложными структурами речи, включая будущее время и способность задавать вопросы. Впервые во вселенной возникло нечто, способное осознать существование вселенной и спросить: «Почему она существует? Почему мы здесь?», ибо этого могло бы и не случиться.

Формирование вселенной сопряжено с огромными невероятностями. Случись одной из математических констант, определяющих ее структуру, быть иной, – даже на порядок одной миллионной, – не было бы ни звезд, ни планет, ни жизни. Будь эволюция жизни чуть иной, динозавры могли бы не вымереть, и homo sapiens не появиться. Не было бы ни осознающего себя существа, ни цивилизации. Но все случайно, слепо, просто возникло. Так случилось! Никто не намеривался вызвать к существованию что либо из случившегося, и нет никакого смысла в случившемся. Вселенная возникла. Когда-нибудь исчезнет. На вопрос: «Почему мы здесь?”есть только один ответ: тишина.

Мы, представители вида homo sapiens ошибаемся, когда думаем, что наши вопросы и ответы, надежды и мечты имеют какое-либо значение. Все это фикции одетые под факты. У нас нет души. Даже наше «я» является фикцией. У нас есть только ощущения, но и они всего лишь побочные продукты эволюции. Мысль, воображение, философия, искусство: это драмы на сцене театра, каким является наш мозг, отвлекающий нас от истины, которая заключается в чем-то другом. Наши мысли являются не более чем электрическими импульсами в мозгу, а мозг просто сложный кусок мяса, орган. Человеческая личность есть фикция, изобретенная самим человеком. Организм человека представляет собой совокупность клеток, закодированную генами, которые сами не могут мыслить, и чья единственная функция заключается в слепом копировании самих себя во времени.

Люди могут писать романы, сочинять симфонии, помогать нуждающимся и молиться, но все это искусно сотканные гобелены иллюзий. Люди могут представлять себя на сцене под бдительным оком Бесконечного, но в действительности нет никакого режиссера. Нигде нет сознающей себя жизни: ни внутри вселенной, ни вне ее. Нет ничего за пределами чисто случайных событий. Люди не более значимы, чем муравьи и даже менее успешны в своей адаптации к окружающей среде. Они пришли, они исчезнут, и будет, как будто их никогда и не было. Почему мы здесь? Мы просто есть.  

Вторая история:
Вселенная была вызвана к жизни Кем-то Одним, Кто существует вне вселенной, Кто воодушевлен бытием и желанием вызвать вещи к бытию (desire-to-bring-things-into-being), которое мы называем любовью. И Он вызвал к бытию много вселенных. Одни возникли в взрыве и затем распались. Другие продолжали расширяться, но так быстро, что ничего в них не стабилизировалось и не концентрировалось в определенных формах. Но вот возникла вселенная с так тесно скоординированными параметрами, что звезды и планеты оказались устойчивыми образованиями. И этот Один стал ждать, что произойдет дальше. Со временем появилась и стала развиваться жизнь вплоть до появления существ способных к коммуникации.

Он послал весть этим существам. Сначала никто не услышал ее. Тысячи лет прошли, в течение которых они изобретали инструменты, охотились, развивали сельское хозяйство, построили города и создали культуру. Им приходили на ум разные истории, объясняющие их существование. Истории, несомненно, причудливые, но это было детство цивилизации. В конце концов, один человек, Авраам, пастух, живший далеко от городского шума, прислушался к тишине так внимательно, что услышал весть. Так один услышал Одного.

Этого было достаточно для Авраама, чтобы начать свое путешествие. Куда, почему, с какой целью? У него была только тусклая интуиция. Но он чувствовал, что ему открылось нечто огромного значения, и он передал свое ощущение детям с наставлением хранить память о случившемся в поколениях. Со временем его потомки стали народом, правда, немногочисленным и не могущественным, более того, оказавшимся в рабстве. На этот раз другой человек, Моисей, услышал Голос. У Моисея была сложная судьба. Рожденный евреем, он жил среди чужих как египетский принц, а затем, как пастух среди мидианитян. Но Голос изменил его жизнь. Моисей стал вождем народа. Величественная историческая драма освобождения и откровения обратила детей Авраама, к тому времени уже известных как израильтяне, в народ Завета под суверенитетом Бога. Со временем эта драма изменила мир.

Израилю открылось, что каждое человеческое существо несет в себе образ Того, Одного, Кто сотворил вселенную. Подобно Творцу люди могут говорить, думать, общаться. Они могут вообразить мир, не данный им в ощущениях, продумывать различные сценарии будущего и выбирать между ними. Они могут изменить свой мир, потому что могут изменить себя. Они могут показать, что истории не суждено быть бесконечным повторением насилия сильного над слабым. Они могут построить общество, основанное на уважении человеческого достоинства, равенства и свободы. И, хотя израильтяне ошибались снова и снова, пророки, пришедшие после Моисея, никогда не оставляли надежду. Каким-то образом они чувствовали, что нечто очень значительное поставлено на карту.

Путешествие продолжалось, прерываясь, с рецидивами, а иногда и с ужасными трагедиями. Народ, пошедший за Моисеем, знал себя как израильтяне. Для других народов они были иудеи, и для истории евреи. Так или иначе, этот народ никогда не терял веры в завещанное ему видение себя и мира, даже тогда, когда потерял все: свою землю, свое государство и свою свободу.

В ходе времени другие народы услышали призыв Израиля и восприняли его в новых формах. Возникли новые религии. Одна стала известной как христианство, другая – как ислам. Вместе они охватили более половины населения Земли. Человечество не преобразовалось полностью. Мы по-прежнему оступаемся, слишком часто далеки от тех, кем призваны быть. И все-таки те, кто последовал Голосу, услышанному Авраамом, оставили в истории примеры такого благородства, которое подняло наш биологически незначительный вид на удивительную высоту нравственной, интеллектуальной и эстетической красоты.

Так Один стал известен многим, конечно же, в неопределенных видениях и голосах, порывавших границы языка, ибо слова, которыми мы описываем вещи внутри вселенной, являются по определению недостаточными для описания Того, Кто находится вне вселенной. Самое доступное для нас определение Бога, вместе с тем остающееся загадочным и таинственным, прозвучало в его собственных словах Эхье ашер эхье — «Я буду Тем, кем Я буду». (Исх. 3:14) Но в стремлении прислушиваться к голосу того, кто больше чем человек, люди узнавали, что значит быть человеком, ибо при открытии для себя Бога, Одного, и вне сравнения ни с чем и не с кем, они учились уважать достоинство и святость человеческой личности, также особой в свой индивидуальности. Мы можем быть пылью земли, осколками взорвавшихся звезд, цепочками вслепую самовоспроизводящихся генов, но в нас есть дух Божий.

Две несовместимые истории. Каждая логичная и последовательная. Каждая, понятно, упрощенная, но обе вместе они представляют собой выбор между двумя определяющими видениями человеческой ситуации в мире. Одна утверждает, что жизнь не имеет смысла. Другая утверждает, что жизнь имеет смысл. Факты одни и те же в обоих сценариях. Факты объясняет наука. Но мир переживается по-разному теми, кто принимает первый сценарий, и теми, кто принимает второй.

Представим себе их спор. Первый говорит второму: «Что за высокомерие утверждать, что есть некое высшее существо, для которого мы имеем значение?» Второй отвечает: «Что за высокомерие думать, что все, что мы видим и что можем доказать, есть все, что есть?»

Первый говорит: «Что за унижение верить, что есть некто, кто говорит нам, что делать?»

Второй отвечает: «Что за унижение полагать, учитывая трагическую, полную трагедий историю человечества, что мы знаем сами, что лучше для мира?».

Первый говорит: «Вспомни слова Ксенофана: «Мы придумываем, творим богов по нашему образу. Человек лепит своих богов, снабжает их своим телом, голосом и одеждой. Если лошадь могла бы поклоняться, ее бог был бы лошадью, у вола – вол».

«Вы забываете, — отвечает второй, — что Ксенофан использовал этот аргумент, чтобы опровергнуть многобожие и привести довод в пользу монотеизма. Ксенофан не был аистом, он был верующим».

Спор не окончится, и хотя он обычно изображается как спор между религией и наукой, он не об этом. Наука одна для обоих оппонентов. Разница заключается в том, как далеко мы готовы обсуждать вопрос: «Почему?» В первой истории нет этого вопроса, во второй есть. Если вселенная существует, и было время, когда она не существовала, то кто-то или что-то вызвали ее к существованию, чье существование не является частью и не зависит от вселенной.

Если так, то почему? Самая экономичная гипотеза заключается в признании того, что Кто-то сотворил вселенную потому, что захотел этого. Но почему Существо, независимое от вселенной, захотело вызвать ее к существованию? Есть только один убедительный ответ: из бескорыстного желания создать пространство для инаковости (инобытия), что, за неимением лучшего слова, мы называем любовью.

Такое Существо создаст именно нашу вселенную, формирующую звезды и планеты, жизнь в бесконечно воспроизводящемся разнообразии и, в конечном счете, такую форму жизни, которая способна услышать и ответить на зов самого творящего Существа. Существование вселенной с точки зрения Бога, и существование Бога с точки зрения человека, есть освобождение от одиночества. Мы существуем, потому что мы не одиноки. Религия является космической драмой общения.

Вторая история относится к первой как поэзия к прозе, музыка к речи, богослужение и удивление к анализу и эксперименту. Проблема не имеет ничего общего с наукой, наблюдением и объяснением физических явлений, но только с человеческим самосознанием, свободой, воображением, выбором и экзистенциальным одиночеством «я», стремящимся к «ты» в поисках «другого». Речь идет о вопросе, который остается после того, как наука добилась всего, что могла. Когда мы узнаем все, что может быть известно о том, что и как произошло, мы все еще сможем не соглашаться о смысле того, что произошло.

Одни будут говорить, что, помимо фактов и толкования фактов, нет никакого смысла. Другие будут говорить, что смысл существует. Вселенная не приходит со сверкающим смыслом. Чтобы открыть его понадобилось много мудрости, смирения и опыта человечества на протяжении многих веков. Чтобы выразить его, нужны музыка и искусство, ритуал и праздник. Сказать: «Что есть, то есть ни по какой иной причине, что это есть», значит грубо прервать наше стремление спрашивать и не удовлетворяться ответом: «Это существует, и только!».[5] Любопытство ведет к науке, но оно также ведет к вопросам, на которые наука не может ответить.

Поиск Бога является поиском смысла. Открытие Бога является открытием смысла. И это не мелочь, ибо мы животные ищущие смысл.. Это то, что делает нас уникальными. Быть человеком, значит задавать вопрос: «Почему?»

У некоторых, как кажется, возникает извращенное удовольствие от признания, что жизнь человека бессмысленна. Вот, к примеру, Жак Моно: «Человек должен, в конце концов, проснуться от тысячелетнего сна и принять свое тотальное одиночество, свою фундаментальную изоляцию. Он должен понять, подобно цыгану, что он живет на границе чуждого ему мира, глухого к его музыке, безразличного к его надеждам, как и к его страданиям и преступлениям».[6]

И еще более откровенно у Стивена Вайнберга: «Для человеческих существ почти неизбежна вера в то, что мы имеем какое-то особое отношение к Вселенной, и что человеческая жизнь есть не просто более или менее нелепое завершение цепочки случайностей, ведущей начало от первых трех минут, а что наше существование было каким-то образом предопределено с самого начала… Очень трудно осознать, что все это — лишь крошечная часть ошеломляюще враждебной Вселенной. Еще труднее представить, что эта сегодняшняя Вселенная развилась из невыразимо незнакомых начальных условий, и что ей предстоит будущее угасание в бескрайнем холоде или невыносимой жаре. Чем более постижимой представляется Вселенная, тем более она кажется бессмысленной».[7]

Эти настроения не новы. Вы можете найти их в еврейской Библии, прежде всего в книге Екклесиаста: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета! – говорит Учитель. –… участь сынов человеческих и участь животных—участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что всё—суета!» (Еккл. 1:2; 3:19).

У большинства из нас были моменты, когда мир казался именно таким. Во время кризисов и утрат, смысл жизни исчезает, и мы чувствуем себя чужими в чужом мире. Но настроение не есть истина, и чувство не есть факт. Как общее заключение о состоянии вселенной утверждение Моно или Вайнберга ничем не оправдано. Чтобы понять это прислушайтесь к Бертрану Расселу, выразившему несравненно ярко кредо атеизма: «Что человек есть продукт действия причин, не подозревающих о цели, к которой направлены; что его рождение, рост, его надежды и страхи, его любовь и вера суть лишь результат случайного сцепления атомов; что никакой героизм, никакое воодушевление и напряжение мысли и чувств не могут сохранить человеческой жизни за порогом смерти; что вся многовековая работа, все служение, все вдохновение, весь блеск человеческого гения обречены на то, чтобы исчезнуть вместе с гибелью Солнечной системы; что храм человеческих достижений будет погребен под останками Вселенной – все эти вещи, хотя их и можно обсуждать, столь очевидны, что никакая философия, их отвергающая, невозможна. Только в опоре на эти истины, только на твердом фундаменте полного отчаяния можно теперь строить надежное убежище для души».[8]

C’est Magnifique (Это прекрасно). Трудно воздержаться от восхищения! Но можно повторить почти дословно речь Рассела, но уже во славу веры:« Человек, будучи, как кажется, продуктом слепых причин, не является слепым. Неся в себе образ Бога, он является чем-то большим, чем случайным сцеплением атомов. Будучи свободным, он может подняться выше своих страхов и с помощью Бога создать оазис правосудия и сострадания в бездушном пространстве и времени. Его жизнь коротка, но он может достичь бессмертия благодаря своему вдохновению и героизму, напряжению мысли и чувств. Человечество, хотя и может однажды исчезнуть, способно до наступления ночи осветить мир ярким огнем человеческого духа, веря при этом, что, если никого из нас и не будет тогда, чтобы помнить, ни одно из наших достижений не будет забыто Богом. Все это, пусть и не является несомненным, открывалось человеку снова и снова в истории. Мы были великими благодаря нашей вере, маленькими без нее. Только в свете этих истин, только на твердой почве неумирающей надежды, наша душа может быть спасена».

Я никогда не понимал, как можно видеть больше мужества в отчаянии, чем в надежде. Фрейд сказал, что религиозная вера есть утешительная иллюзия присутствия отца. Но верующий в Бога может сказать, что скорее именно атеизм есть утешительная иллюзия. Нет образа отца, и мы можем позволить себе все, что нам заблагорассудится, не беспокоясь о последствиях. Детская греза! Почему религия должна считаться эскапизмом (бежать; спастись), а атеизм нет? Почему призыв Бога к ответственности должен рассматриваться как легкий выбор? Почему вера, принятая некоторыми на основе научного детерминизма (учение о закономерности и причинной обусловленности всех событий и явлений), в отсутствие свободы воли, а потому также и моральной ответственности, не должна рассматриваться как крайняя форма эскапизма?

В науке нет абсолютно ничего, – ни в космологии, ни в эволюционной биологии или неврологии, – что указывало бы на то, что вселенная не только лишена смысла, но и не могла бы его иметь. Поиск смысла не имеет ничего общего с наукой, но все в нем связано с религией. Теперь постараемся понять, почему это так.

Смысл системы

Людвиг Витгенштейн сказал: «Смысл мира должен лежать вне его. В мире все есть, как оно есть, и все происходит так, как происходит. В нем нет никакой ценности, а если бы она там и была, то она не имела бы никакой ценности. Если есть ценность, имеющая ценность, то она должна лежать вне всего происходящего и вне Такого (So – Sein). Ибо все происходящее и Такое – случайно. То, что делает это не случайным, не может находиться в мире, ибо в противном случае оно снова было бы случайным. Оно должно находиться вне мира».[9]

В пьесе Питера Шеффера «Королевская охота за солнцем» есть замечательная сцена, в которой Писарро, испанский исследователь, передает Атауальпа, богу- царю инков, Библию. Атауальпа осторожно смотрит на нее, нюхает ее, трогает ее, облизывает ее, прикладывает ухо к ней и в конце концов отбрасывает ее. Не имея никакого понятия о книге, он видит в ней фетиш, возможно, с магическими свойствами. Представьте себе, как вы объяснили бы ему, что такое книга. Объяснение имело бы мало общего с ее физическими свойствами, но потребовало бы рассказа об истории письменности, развития алфавита и т.д. Когда дело доходит до артефактов или продуктов культуры, смысл, не имеет ничего общего с физическими свойствами вещей. Здесь все связано с тем, как они символизируют и формируют аспекты человеческой жизнедеятельности. Смысл представляет собой явление не природы, но культуры.

Представьте себе, как вы объяснили бы тому, кто не имеет представления о деньгах, что вовлечено в процесс получения денег из банковской машины. Он может наблюдать за процессом тысячу раз, уяснить себе физические свойства кредитной карты и самой машины, но его наблюдение не откроет ему смысл происшедшего. Объяснение события могло бы включать в себя историю разделения труда, обмена, товаров, превращения драгоценных металлов в валюту, перехода от реальной к номинальной стоимости представленной банкнотами, организации банков, депозитов, кредитов и т.д.

Возьмите для примера футбольную игру. Некий гипотетический зритель из страны, в которую футбол еще не проник, хочет понять этот странный ритуал, возбуждающий столько страсти. Вы пытаетесь объяснить правила игры, пенальти, гол и так далее. «Хорошо! — говорит гость, — Теперь я понимаю игру. Но я не понимаю, почему она вас так возбуждает». И здесь вам понадобится прочитать лекцию о спорте как о ритуализации конфликтов, о значении игр в приобретении различных навыков, необходимых в реальных конфликтах. Вы могли бы поговорить о трансформации реальных конфликтов в спортивные ритуалы, снижающие возможность возникновения первых, о футбольном поле как замене поля боя.

Существует внутренняя логика системы, — законы банковского дела, правила футбола и т.п., — но смысл системы лежит вне ее, и его можно понять только в более широком человеческом контексте, внутри которого этот смысл установлен. Для этого вы должны выйти за пределы системы и понять, почему она была призвана к существованию. Так, нет никакой возможности понять смысл футбола, просто зная его правила. Они говорят вам, как играть в эту игру, но не почему люди играют в нее с такой страстью. Внутренняя работа системы не объясняет ее места в жизни человека.

Смысл системы лежит вне системы. Таким образом, смысл вселенной лежит вне вселенной. Открытие этого и было революцией авраамического монотеизма.

Единобожие было не просто математической редукцией многих богов к одному. В таком случае, возможно, были бы сэкономлены средства на строительство храмов, но это не преобразовало бы общество. Его преобразовало открытие Бога за пределами вселенной. Эта идея, и только она, имела силу освободить жизнь от трагедии и бессмысленности.

Люди заблуждаются, думая, что политеизм и монотеизм являются двумя видами одного рода «религии», варианты одного и того же. Это совсем не так. Боги политеизма со всех их хлопотным, шумным беспорядком были внутри вселенной. Они принадлежали природе, но не создали ее. Они могли быть сильнее людей и, определенно, жили дольше. Они даже знали бессмертие, но они были внутри вселенной, и потому, в принципе, не могли дать вселенной смысл.

То же самое верно для науки, чей предмет исследования – взаимосвязь вещей в природе. Есть большая разница между метеорологическимобъяснением дождя и его объяснением как работы бога ацтеков Тлалока, персидского бога Тиштрия, Таки — Цу — Химе в Японии, Имдугуда в Ассирии и так далее до внушительного списка богов и богинь наводнений. Наука не является мифом, миф не является наукой, но там и здесь явления в природе объясняются в терминах других природных явлений. В этом смысле миф есть протонаука (собирательное название для исторических философских дисциплин). Наука вытесняет миф.

Но ни миф, ни наука не формируют смысл, так как смысл придается вещам только чем-то или кем-то вне системы. Дождь одинаково падает на праведных и нечестивых. Невинные и виновные голодают вместе во время засухи и тонут вместе во время наводнения. В древние времена боги были в лучшем случае равнодушны к человечеству, в худшем случае активно враждебны ему. Ученые, как Жак Моно и Стивен Вайнберг, говорят то же самое о природе сегодня, и в рамках научного взгляда на природу они правы. Природа совершенно безразлична к нам и к нашим заслугам, и в этом нет никакой морали, ибо она не несет никакого смысла в себе. Миф и наука по-своему рассказывают нам, как части мира связаны между собой. Они не могут сказать нам, в чем смысл их существования в целом.

Только Что-то или Кто-то за пределами вселенной может придать смысл вселенной. Только вера в трансцендентного Бога может увидеть в человеческой жизни нечто иное, чем трагедия. Индивидуальная жизнь, даже внутри трагически данной человеку вселенной может иметь смысл, но жизнь в целом нет. Бертран Рассел был прав. Выведите Бога из уравнения, и вы останетесь с неизбывным отчаянием. Он сказал об этом честнее, чем большинство его философских наследников.

Можем ли мы доказать, что жизнь имеет смысл? Очевидно, нет. Представьте себе двух людей, размышляющих о ходе своей жизни. Один оглядывается и видит лишь ряд событий, без соединяющей их нити. Другой видит свою жизнь как связную историю. Его жизнь имеет смысл. Она может быть представлена как рассказ с сюжетом. Конечно, в ней были неудачи, отступления, ложные повороты, длительные периоды без значительных событий. Но, оглядываясь назад, человек может увидеть, что он стремился к некой цели, неуверенно вначале, но все более уверено потом. Два человека живут в одном мире, но их жизни радикально отличаются друг от друга.

Почти ничто из того, чем живут люди, не может быть доказано. Например, рассмотрим доверие. Есть люди, чье отношение к миру характеризуется уверенностью, положительными эмоциями, надеждой. Они доверяют другим людям. Время от времени ответом на их доверие оказывается предательство. Они учатся быть более осмотрительными, избегать определенных лиц и групп. Но они видят в них исключения. Они не теряют своей фундаментальной веры в людей. Равным образом мы можем думать о тех, кто, возможно, никогда не испытав в детстве любовь и доверие, привык видеть в каждом встречном человеке потенциальную угрозу. Они относятся к другим людям с подозрением. Они полагают, что людям нельзя доверять и ожидают предательства. Доверять и любить опасно. Никакие доказательств не заставят их изменить свое мнение. Если они и смогут начать доверять, то не в силу доказательства, но в результате исцеления – чего-то подобного религиозному обращению.

Так происходит на личном уровне. Но это верно и в более широком плане. Возьмите, например, историю. Есть люди, кто не видят смысла в истории вообще и смотрят на нее, по броскому замечанию Джозефа Хеллера, как на «мешок с мусором случайных совпадений, развеянных ветром»[10]. Но есть и другие, кто подобно Льву Толстому в романе «Война и мира», утверждает, что под поверхностью событий разворачивается большой план, о котором участники истории не знают.[11] Пророки верили, что история есть драма искупления. Для христиан она является драмой спасения. Для героев эпохи Просвещения история это рассказ о прогрессе. Между всеми ними нет разногласия по поводу фактов истории, но есть разногласия в интерпретации фактов истории.

Мы не можем доказать, что жизнь имеет смысл, и что Бог существует. Но также мы не можем доказать, что любовь лучше ненависти, альтруизм лучше эгоизма, прощение лучше мести. Мы не можем доказать, что надежда лучше отражает человеческий опыт, чем трагическое восприятие жизни. Почти ни одна из истин, которыми мы живем, доказуема, и желание доказать их возникает из полного смешения объяснения с интерпретацией. Объяснения могут быть доказаны, интерпретации нет. Наука имеет дело с объяснениями. Смысл же всегда есть вопрос интерпретации. Он принадлежит той же сфере, как и этика, эстетика, метафизика. Ни в одной из этих дисциплин ничто из существенного не может быть доказано, но это не снижает их ценности. Напротив, они принадлежат к величайшим хранилищам человеческой мудрости.

Разные взгляды на условия человеческого существования часто несоизмеримы. Ни доказательства, ни свидетельства, ни какой-либо суд не решит спор между ними, ибо люди различно трактуют, что считать доказательством, что составляет свидетельство, и какой суд заслуживает доверия. Также невозможно показать, что один взгляд истинен, другой ложен, как невозможно доказать истинность оптимизма против пессимизма, науки против искусства, прозы против поэзии, мужества против осмотрительного отношения к жизни.

Но мысль, что наш выбор не имеет значения, радикально ошибочна. Большинство из нас знают, что жизнь без доверия или любви лишена чего-то важного, лишена того многообразия опыта, которое воспели поэты и философы как высшее выражение человечности. Жизнь без смысла – страшная перспектива. Альберт Камю, считавший, что жизнь лишена смысла и абсурдна, доказывал в «Мифе о Сизифе», что основным вопросом философии является: «Почему я не должен совершить самоубийство?» Можно жить без смысла, также как можно жить без музыки, чувства юмора или мужества взять на себя риск. Но невозможно серьезно утверждать, что потеря смысла не является потерей.

* * *

Убеждения, лежащие слишком глубоко для доказательств, лучше всего понимать как формирующие убеждения. Подобно картинной раме они не являются частью самой картины, но придают ей форму, контур и ориентацию. Каждый человек и каждая культура имеет формирующие убеждения, определяющие фундаментальную позицию людей по отношению к миру. Они определяют наше видение мира, наши рассуждения о вещах и нашу реакцию на них. Обычно мы не осознаем наличие этих убеждений именно потому, что они являются рамой, а не деталями самой картины.[12]  

Одно из наиболее значимых формирующих убеждений лежит в основе науки – убеждение в том, что вселенная управляется определенными неизменными законами. Как показал Дэвид Юм еще в восемнадцатом веке, истина этого принципа не может быть доказана. Тот факт, что некоторые явления повторяются миллионы или миллиарды раз, не означает, что они произойдут в будущем. Бертран Рассел пояснял это на примере жизни, как она представляется индюку. Каждый день он получает пищу. Будучи научно ориентированным индюком, он делает вывод, что это закон природы. Но накануне Дня Благодарения он обнаруживает разницу между вероятностью и определенностью.[13] Так называемая «проблема индукции» неразрешима. Наука опирается на веру, по словам Эйнштейна, что «Бог не играет в кости». Это не может быть доказано, но это работает.

Есть много других недоказуемых формирующих убеждений, волновавших философов со времени первых попыток людей систематически думать о таких вещах. Существует ли внешний мир действительно, или он есть только продукт нашего воображения? Есть ли другие умы? Есть ли у нас свобода воли? Существует ли вселенная миллиарды лет, или она возникла пять минут назад вместе с ложными образами и свидетельствами? Эти вопросы являются основными темами любого вводного курса философии. Формирующие убеждения в существовании внешнего мира, других умов и свободной воли лежат за пределами доказуемости. Тем не менее, они придают смысл хаосу опыта.

Я сказал, что можно жить без смысла. Но такая жизнь будет странной, близорукой, настороженной. Мы знаем это благодаря исторической параллели. В мире, как он изображается в двадцать первом веке новыми атеистами, можно увидеть мир Древней Греции третьего века до нашей эры – век стоиков, скептиков, циников и, прежде всего, эпикурейцев. Эпикур и его римский ученик Лукреций верили в то, что материальный мир является единственной реальностью, что он состоит из атомов, которые просто перемещаются в течение долгого времени, образуя разные формы, и что боги не имеют никакого интереса в делах человечества. Эпикурейцы были античными двойниками новых атеистов в их редукционном материализме и враждебности по отношению к религии. Они отрицали существование души, жизни после смерти, смысл в истории и трансцендентную цель жизни. Эпикурейская формула счастья заключалась в максимизации удовольствия при минимизации риска.

Вот как, приблизительно, эпикуреец посоветовал бы нам жить:« Не принимайте на себя эмоциональных обязательств. Заботьтесь о сегодняшнем дне и готовьтесь встретить завтрашний черный день. Не посвящайте себя семейной жизни и не страдайте от тягостей рожать и растить детей. Существует только одна жизнь, и нет никакого смысла в ограничении своих возможностей или в трате своего времени на воспитание нового поколения, ибо к тому времени, когда ваши усилия принесут плоды, вас уже не будет здесь, и вы не сможете насладиться ими. Не стоит увлекаться общественной жизнью, ибо она приносит стресс и рождает зависть. Не тратьте слишком много времени на других: они редко ответят вам тем же и вряд ли поблагодарят вас. Только вы сами имеете значение для вас. Другие могут позаботиться о себе, а если не могут, то это их проблемы, не ваши. Проводите свое время с друзьями. Живите просто. Привыкайте к одиночеству. Знайте, что высшая форма свободы есть сознание необходимости, и высшая форма знания есть знание, что мы ничего не знаем. Не спрашивайте для чего дана жизнь. Живите каждым днем. И когда жизнь станет обременительной, окончите ее там и тогда, как сами решите».

Такой рецепт жизни во вселенной, чье существование лишено смысла, вполне оправдан. Но это также и симптом далеко зашедшего упадка цивилизации. Индивиды могут жить без смысла. Общества в долгосрочной перспективе не могут.

Я закончу эту главу рассказом о человеке, которого я никогда не встречал, но жизнь и работа которого вдохновляла меня. Его звали Виктор Франкл. Родился он в Вене в 1905 году. В 1942 году он был депортирован со всей семьей в концлагерь Терезиенштадт и затем прошел через лагеря смерти, в том числе Освенцим и Дахау. Выжили только он и одна из его сестер.

Еще до войны Франкл стал выдающимся специалистом в психиатрии, и в лагерях смерти он сумел сохранить рассудок, наблюдая сокамерников, как будто в эксперименте. Он описал фазы, через которые они проходили, попав в ад этих лагерей. Первой был шок и ужасное чувство потерянности. Нацисты начинали с дегуманизации заключенных во всех мыслимых отношениях. Они отнимали у них все, что представляет собой признак человечности: одежду, обувь, волосы, даже их имена. Они захватили и самое драгоценное владение Франкла – рукопись, содержащую результат всей его научной работы. Франкл сказал: «В этот момент я перечеркнул всю свою прежнюю жизнь».[14]

Второй фазой была апатия, полное притупление эмоций. Люди становились едва живыми автоматами, проживающими по одному дню, один за другим. Именно тогда Франкл задал себе судьбоносный вопрос: «Остается ли у человека хоть какая-нибудь свобода после того, как его лишили всего: достоинства, имущества, даже силу принимать решения?» Еврейским жертвам предыдущих гонений давали выбор: креститься или умереть. Во время Холокоста не было никакого выбора. Что остается, когда вы потеряли все, что можно было потерять? Франкл понял, что существует одна свобода, которую невозможно отнять:

«Мы, прошедшие концлагеря, можем вспомнить людей, которые ходили по баракам, утешая других и подчас отдавая последний кусок хлеба. Пусть их было немного, они служат достаточным доказательством: у человека можно отнять все, кроме одного — его последней свободы: выбрать свое отношение к любым данным обстоятельствам, выбрать свой собственный путь»[15].

Свобода, которая оставалась, была свободой решать, как реагировать. Франкл выжил благодаря принятому им решению постоянно наблюдать за другими и помогать им найти повод для продолжения жизни. Один из самых ужасных аспектов жизни в тех лагерях было сознание отсутствия будущего («безбудощность»), полное отсутствие надежды. Франкл вспоминает: «Один из заключенных, который, прибыв в лагерь, шел в длинной колонне от станции, сказал мне позже, что чувствовал себя так, как будто шел за гробом на собственных похоронах».[16]

Двое из его сокамерников думали о самоубийстве. Франклу удалось показать им, что у них еще было нечто, что еще надо было сделать в жизни. Один из них опубликовал серию книг по географии, но серия осталась не оконченной, и его ждет задача завершить ее. У другого была дочь за рубежом, любящая его преданно и жаждущая встретиться с ним. Кто-то ждет его. В обоих случаях существенным было то, что оставалось задача для будущего, которую никто не мог решить кроме них самих.[17] Так возникла основа новой школы психиатрии, которую Франкл основал после войны. Он назвал ее логотерапией от греческого слова логос, означающего «слово» в самом широком смысле – духовное измерение человеческой жизни, то, что наполняет жизнь смыслом. Он суммировал свое учение в названии своей самой знаменитой книги «Человек в поисках смысла».

Франкл утверждал, homo sapiens, человек разумный, является животным ищущим смысл. Но, чтобы сохранить смысл в отчаянных обстоятельствах, мы должны быть в состоянии сами или с чьей-то помощью принять несколько решений. Во-первых, отказаться от веры в то, что мы являемся жертвами судьбы. Мы свободны. В пределах некоторых границ мы авторы наших жизней. Во-вторых, признать, что существует более чем один способ интерпретации событий нашей жизни, больше чем один способ рассказать историю своей жизни. В-третьих, Франкл настаивает, что смысл лежит вне нас. Он задается призывом извне:« В конечном счете человек не должен спрашивать: «В чем смысл моей жизни?», но должен отдавать себе отчет в том, что он сам — и есть тот, кого спрашивают. Жизнь ставит перед ним проблемы, и именно он должен со всей ответственностью отвечать на эти вопросы; и отвечать он может только ответственностью за свою жизнь. Жизнь есть задача. Религиозный человек отличается, по-видимому, от нерелигиозного человека переживанием своего существования не просто как задачи, но как миссии. Это означает, что он осознает того, от кого исходит эта задача, что ему известен источник его миссии. Тысячи лет этот источник назывался Богом»[18].

Найти смысл в жизни, значит найти нечто, что мы призваны делать, нечто, что никто не может делать кроме нас. Открыть это не просто. Есть депрессивные состояния, когда мы просто не можем самостоятельно ответить на свое призвание («Заключенный не может освободить себя из тюрьмы», – говорит Талмуд о депрессии[19] ). Но как только мы поняли свою задачу, наша жизнь приобретает смысл, и к нам возвращается воля к жизни.

Психотерапия Франкла является частью более широкой концепции, которую я называю этикой ответственности.[20] «Ответственность» соотносится с «реакцией». Она есть ответ на вопрос, заданный другим. Ответственность не есть нечто, что возникает изнутри, но всегда есть реакция на что-то или кого-то вне нас. В книге The Responsible Self Ричард Нибур пишет: «Ответственность означает: Бог действует во всех воздействиях, испытываемых вами. Поэтому реагируйте на все действия как на Его действия».[21] И добавляет: «Мы осознаем наше существование наиболее ясно в момент настоящего времени, когда мы ясно среагировали на воздействие чего-то извне, когда мы осознаем необходимость ответить на вызов извне действием по нашему собственному выбору, как в случае каждого важного решения».[22] Ответственная жизни есть та, которая реагирует. В теологическом плане это означает, что Бог есть вопрос, ответом на который являются наши жизни.

Франкл спасал людей, помогая им найти смысл в продолжении жизни, смысл, данный человеку извне его «я». Вы можете принять это как секуляризированную версию авраамического монотеизма, возникшего как ответ на зов Бога. Вера Франкла, как и моя, заключается в том, что в поиске смысла реализуется наша человечность.

Подытожим. Наука является поиском объяснения. Религия является поиском смысла. Смысл не есть нечто случайное для человеческого существования, потому что мы животные ищущие смысл. Верить на основе науки, что вселенная не имеет смысла, значит смешивать два направления мысли: объяснение и интерпретацию. Поиск смысла, хотя и начинается в науке, должен выйти за ее пределы. Наука не ведет к открытию смысла, но также не доказывает его отсутствия.

Смысл системы лежит вне системы. Поэтому смысл вселенной лежит вне вселенной. Вера в трансцендентного Бога было открытием авраамического монотеизма, преобразовавшего условия человеческого существования, наделив его смыслом и, тем самым, избавив его от неизбежности трагедии во имя надежды. Бог, создавший физическую вселенную, свободен; и если Бог создал нас по своему подобию, то и мы свободны. Если мы свободны, то история не есть вечное повторение. Изменяя себя, мы можем изменить мир. Здесь заключена религиозная основа надежды.

Есть культуры, которые не разделяют эти убеждения. В конечном счете, они оказываются трагическими культурами, ибо какую бы форму они не придавали своим идолам, последние принципиально равнодушны к человеческой судьбе. Ими могут быть природные силы. Ими могут быть человеческие институты: империя, государство, политическая система или экономика. Ими могут быть человеческие коллективы: племя, нация, раса. Но все закончится трагедией, потому что никакая из этих сил не наделяет смыслом жизнь каждого человека. Все кончают жертвоприношением человека, и потому, в конце концов, такие культуры умирают. Существует только одна вещь, способная победить трагедию, и ею является вера в Бога, кто в любви запечатлел свой образ в человеческой личности, тем самым, наделив каждого из нас непреложным, безусловным достоинством.

Примечания

[1] Ideas and Opinions by Albert Einstein, New York, Dell Publishers, 1954, p. 11. (см. также http://www.einsteinandreligion.com/meaninglife.html)

[2] Sigmund Freud and James Strachey, Civilization and Its Discontents, New York, W. W. Norton & Co., 2005, p. 76. (см. также Фрейд, «Психоанализ Религия Культура». М., 1992.

http://rudocs.exdat.com/download/docs-571089/571089.doc)

[3] Ludwig Wittgenstein, Notebooks, 1914–16, 2nd ed., trans. G. E. M. Anscombe, Chicago, University of Chicago Press, 1979, p. 74e. (см. также http://www.litmir.net/bd/?b=155663

[4] Tom Stoppard, Arcadia, London, Faber and Faber, 1993, Act 2, scene 7 (см. также http://royallib.ru/book/stoppard_tom/arkadiya.html)

[5] Томас Нагель, секулярный философ, хорошо ответил тем, кто говорит, что Вселенная существует только потому, что существует. Он пишет: «Для меня это всегда казалось уверткой. Они требует, чтобы мы оставили самый большой вопрос без ответа. Более того, чтобы мы его не задавали вообще, потому что, якобы, нет такого вопрос. Но он есть! Это вопрос: «Что я здесь делаю?», и он не исчезает, когда наука заменяет религиозное мировоззрение».Thomas Nagel, Secular Philosophy and the Religious TemperamentEssays 2002–2008, Oxford, Oxford University Press, 2010, p. 8.

[6] Jacques Monod, Chance and Necessity: An Essay on the Natural Philosophy of Modern Biology, New York, Vintage, 1972, p. 160.

[7] Steven Weinberg, The First Three Minutes: A Modern View of the Origin of the Universe, New York, Basic, 1977, pp. 154–5

[8] Bertrand Russell, ‘A Free Man’s Worship’, in The Basic Writings of Bertrand Russell, London, Routledge Classics, 2009, p. 39. (См. также Бертран Рассел, «Поклонение свободного человека» – http://www.litmir.net/br/?b=36707)

[9] Ludwig Wittgenstein, Tractatus logico-philosophicus, London, 1922, 6.41. (см. также Людвиг Витгенштейн, «логико-философский трактат», 6. 41, http://royallib.ru/book/vitgenshteyn_lyudvig/logiko_filosofskiy_traktat.html

[10] Joseph Heller, Good as Gold, New York, Simon & Schuster, 1979, p. 74.

[11] See Isaiah Berlin, The Hedgehog and the Fox: An Essay on Tolstoy’s View of History, New York, Simon & Schuster, 1953.

 (см. также http://library.khpg.org/files/docs/1329120977.pdf)

[12] See, for example, George Lakoff and Mark Johnson, Metaphors We Live By, Chicago, University of Chicago Press, 1980.

[13] See Nassim Nicholas Taleb, The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable, New York, Random House, 2007.

[14] Viktor Frankl, Man’s Search for Meaning: An Introduction to Logotherapy, New York, Simon & Schuster, 1984, p. 33. (см также http://www.lib.ru/DPEOPLE/frankl.txt)

[15] Ibid., p. 86.

[16] Viktor Frankl, The Doctor and the Soul: From Psychotherapy to Logotherapy, New York, Vintage, 1986, p. 104.

[17] Ibid., p. 107.

[18] Ibid., p. 13. (см. также http://www.klex.ru/3aa)

[19] Babylonian Talmud, Berakhot 5b; Nedarim 7b; Sanhedrin 95a.

[20] Jonathan Sacks, To Heal a Fractured World: The Ethics of Responsibility, New York, Schocken, 2005.

[21] H. Richard Niebuhr, The Responsible Self, Louisville, KY, Westminster John Knox Press, 1999, p. 126.

[22] Ibid., p. 94.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16