Архив рубрики: Какие они евреи

Какие они евреи

Искусство молчания

Искусство молчания

Изабелла Табаровски.

Перевод с английского Любови Черниной 

Сопротивление

Первое большое публичное выступление Марселя Марсо, культового французского актера‑мима, получившего известность во всем мире, состоялось в 1945 году перед 3 тыс. рядовых 6‑й армии генерала Паттона, в числе которых был корреспондент газеты армии США Stars and Stripes. Впоследствии Марсо стал непревзойденным гением пантомимы, и его персонаж, клоун Бип, приобрел невероятную популярность в СССР — Марсо был одним из немногих западных артистов, кому разрешалось выступать перед советскими зрителями. Его популярность стала еще выше, когда известнейший поэт и певец Владимир Высоцкий упомянул его в юмористической песне о несчастной любви «Она была в Париже»: «Но что ей до меня! Она была в Париже, / Ей сам Марсель Марсо чего‑то говорил».

Юмор здесь в том, что Высоцкий, мастер звучащего слова, теряет дар выразить себя в словах в присутствии возлюбленной, красота которой заставила говорить Марсо — «первосвященника» молчания. Сам Марсо неоднократно рассуждал о напряжении, существующем между речью и молчанием, ключевом для жизни мима. «Никогда не позволяйте миму говорить, — саркастически заметил он однажды. — А то он не остановится». Одна из его жен (всего он был женат трижды) развелась с ним потому, что он молчал днями напролет («она называла это психической жестокостью, а он — репетицией», — написал Шон Уэн в книге «Двадцать минут молчания и аплодисменты»).

В наборе профессиональных инструментов Марсо было невероятное количество взглядов и выражений глаз, жестов и поворотов головы, ухмылок и нахмуренных бровей — их было достаточно, чтобы передать целую вселенную эмоций. Но когда нужно было использовать слова, он становился чрезвычайно скупым.

Одна из историй, которую Марсо предпочел обходить молчанием почти всю жизнь, была история его военной юности еврейского подростка. Он вступил в еврейское французское Сопротивление и вместе с другими помог спасти сотни еврейских детей, подделывая их документы и переправляя их через границу из оккупированной Франции в Швейцарию. Выйдя из подполья после освобождения Парижа в августе 1944 года, он узнал, что его отец, шойхет из польского Бендзина, который когда‑то познакомил сына с удивительными фильмами Чарли Чаплина, был депортирован в Польшу и погиб в Освенциме. Его мать, уроженка Яблоново (современная Украина), выжила, но дом, где жила их семья в Страсбурге, был разрушен.

Как и многие пережившие Холокост, Марсо просто не хотел возвращаться туда. Остаток жизни он провел, совершенствуя искусство молчания. Актеру понадобился не один десяток лет, чтобы открыто признать, что прошлое оказало мощнейшее влияние на его творчество, и именно этот аспект молчания изучает Джонатан Якубович в своем новом фильме «Сопротивление». От этого стремительного рассказа о спасении и утрате невозможно оторваться. Но это и рассказ о 

трансформации личности — изучение выборов, которые делает человек в трудных обстоятельствах, и вынужденной необходимости в результате меняться самому.

Мы впервые знакомимся с Марселем Манжелем (Марсо — это вымышленное имя, которое он взял, вступив в ряды Сопротивления), когда этот подросток из Страсбурга — французского города на границе с Германией — полностью поглощен собой. На дворе 1938 год, и ноябрьский погром (в лексиконе нацистов получивший название «Хрустальная ночь») только что унес жизни десятков тысяч евреев по ту сторону границы. Но жизнь Марселя пока что движется, как раньше. Увлеченный мечтами об актерском успехе, он занимается пантомимой, живописью и литературой и пытается убедить скептически настроенных близких в их важности.

Все это приходит к концу, когда двоюродный брат Жорж Луанже (которого сыграл Геза Рёриг из «Сына Саула») просит его помочь еврейским скаутам переправить в безопасное место 123 еврейских сироты, прибывших из Германии. Сначала Марсель сопротивляется — он занят; ему нужно написать пьесу с 30 действующими лицами! — но в конце концов сопровождает Жоржа к границе. Здесь он переживает первый момент трансформации: когда нацистские охранники пропускают детей на французскую сторону, легкомысленное отношение Марселя исчезает. Когда его друзья‑скауты понимают, что автобус, который они привезли, слишком мал, Марселя посещает вдохновение: он может взять отцовский грузовик, чтобы помочь перевезти детей.

В этот момент напрашивается кинематографическое клише: главный персонаж пускается в героическое странствие, принимая решительные позы и бросая уверенные взгляды. Но Якубович выбрал другой подход. Когда Марсель открывает рот, он долю секунды колеблется и пытается решить для себя. «Я правда хочу ввязываться в это? Может, лучше вернуться к моей пьесе?» — мы почти слышим, как эти мысли мелькают у него в голове. Но эмоциональный императив момента берет верх. Он поворачивается и бежит за грузовиком — сначала чуть прихрамывая, а потом все быстрее и быстрее.

Именно такие моменты эмоциональной подлинности и делают Марсо Якубовича убедительным — и завораживающим. В образе Марсо, сыгранного Джесси Айзенбергом («Социальная сеть», «Кальмар и кит») с невероятной эмоциональной подвижностью, мы видим не супергероя, а «обычного» человека, оказавшегося в необычных обстоятельствах. Страх, смятение, тревога написаны на лице Айзенберга, когда Марсель начинает ощущать новую неприятную ситуацию, в которой он несет ответственность за жизни других людей. И так же мы чувствуем его радость и восторг, когда пантомима помогает ему избавиться от преследующих его призраков и обязанностей.

Якубович считает, что именно экстраординарные обстоятельства превратили Марсо в великого артиста, которым он мечтал стать, и боялся, что война ему этого не позволит. «Иногда события, которые, как тебе кажется, мешают тебе добиться исполнения мечты, на самом деле формируют тебя как личность, способную достичь этой мечты», — объяснил мне Якубович. Дети придали цель его искусству и научили его использовать искусство «не ради своего эго, а ради помощи тем, кто в ней нуждается».

Якубович, венесуэльский режиссер польско‑еврейского происхождения, чьи дедушки и бабушки с обеих сторон пережили Холокост, узнал о роли Марсо во французском еврейском Сопротивлении случайно. Он удивился: «Я даже не знал, что Марсо был евреем», — вспоминает он. Кроме того, его заинтриговала история еврея, спасавшего во время Холокоста других евреев — на экране подобное можно встретить довольно редко. Он разыскал двоюродного брата Марсо Жоржа Луанже, признанного героя французского еврейского Сопротивления, который поделился с Якубовичем множеством подробностей о юности Марсо, вошедших в фильм.

Якубович — давний ценитель таланта Айзенберга, и сценарий он писал специально под него. «Мама Джесси была профессиональной клоунессой. Он буквально вырос, наблюдая, как мать покрывает лицо белой краской, собираясь на работу, — рассказывает он. — Кроме того, множество его родственников погибли во время Холокоста. Поэтому я знал, что он не откажется». Готовясь к роли, Айзенберг семь месяцев занимался с профессиональными мимами, один из которых учился у самого Марсо. «Этот человек научил его многому из того, что вошло в фильм», — говорит Якубович.

Марсель Марсо. 1972Фото: Википедия

Талант Айзенберга к пантомиме особенно ярко проявился в сценах, где Марсо занимается с детьми, пытаясь скрасить их существование и одновременно научить их искусству молчания (которое для них стало вопросом жизни и смерти). «Подлинность и достоверность этому эпизоду придает то, что у Джесси действительно установился контакт с детьми, — вспоминает Якубович. — То, как они реагируют на него, — это не актерская игра: они действительно смеются, увлеченные мимом».

За исключением главной героини Элсбет, которую великолепно сыграла Белла Рамзи (леди Лианна Мормонт из «Игры престолов»), большинство юных актеров Якубович набрал из числа учеников пражской еврейской школы «Лаудер». «Многие из этих детей — тоже потомки людей, переживших Холокост, они ощущают эту историю как собственную», — считает Якубович.

Одна из причин, по которой Марсо так редко говорил о своем еврействе, заключается в том, что он считал себя артистом универсальной гуманистической направленности. Он полагал, что человеческие чувства, которые передают выражения лица и физические жесты, универсальны, а религии, национальности и языки разобщают людей. Он подчеркивал, что во время войны помогал спасать не только еврейских детей, но и французских подростков‑неевреев, которых должны были отправлять на принудительные работы в Германию по достижении 18‑летнего возраста (он подделывал их документы и использовал свой талант рисовальщика, чтобы на фотографиях они выглядели моложе). В речи, которую он произнес, получая медаль Рауля Валленберга за деятельность в рядах Сопротивления, он отказался считать себя героем. По его мнению, он сделал очень мало по сравнению с другими, особенно если вспомнить, сколько еще людей спасти не удалось.

Марсо несколько раз выступал в Израиле — первое его выступление состоялось в 1949 году, вскоре после провозглашения государства. Он умер в Йом Кипур 2007 года и похоронен на кладбище Пер‑Лашез в 20‑м округе Парижа по еврейскому обряду. Раввин прочитал несколько еврейских псалмов по‑французски и сказал кадиш. По просьбе Марсо была исполнена вторая часть фортепианного концерта № 21 Моцарта — его любимое музыкальное произведение. «У меня такое чувство, что Моцарт написал его специально для меня», — сказал он однажды. На его надгробии высечена звезда Давида.

Оригинальная публикация: The Art of Silence

Наш Дима: глазами бабушки и историка

Наш Дима: глазами бабушки и историка

Нелли Портнова 

Прошло уже более пяти лет, как мой внук, капитан Дмитрий Левитас погиб в Газе, в последней войне, как обычно у нас, называемой «операцией»: это была операция 2014 года «Несокрушимая скала». За прошедшее время о нем написано много, рассказано еще больше, но все на иврите. Между тем, первым языком двухлетнего Димы был русский, который впоследствии он забыл. И только я из всей семьи сегодня могу рассказать о нем по‑русски.

В первый год траура особенно ощущалась двойственность; ты притворяешься нормальным, делаешь вид, что ты такой, как все. Вокруг обычная жизнь. Все больше на улицах колясок с детьми, это задевает: они не пойдут в армию, останутся жить… И тут же другая мысль: это хорошо для нашей демографии. Но мне стало больно любоваться солдатами…

Дима начался для меня еще до его рождения, когда родители его выбирали имя. Потом — первое свидание, когда трехлетняя Аня, подходя к роддому, услышала многоголосый детский плач и спросила: «Это братики плачут?» До двух лет в Ташкенте он был под началом сестры, которая «строила» всех соседских детей во дворе. Это был маленький ушастик, всегда улыбающийся и спокойный. Когда у меня не было лекций, я забирала их обоих к себе на пару дней. А от их дома недалеко находился парк, и я возила их туда: Дима сидел в коляске «антошка», с привязанным к ней горшком, рядом бежала Аня. Он еще не мог соперничать с сестрой, которая не боялась ни высоты, ни скорости на качелях‑каруселях, и внимательно следил за ней.

Зимой 1990 года я гуляла с ними обоими уже в совершенно другом месте: на детской площадке в Хайфе. Вскоре началась первая в нашей жизни здесь война — в Заливе. При звуках сирены, обычно ночью, надо было вытащить детей из кроватей и, бросив мокрую тряпку у порога, натянуть на обоих противогазы (чему Дима категорически сопротивлялся), усадить их у внутренней стены квартиры. Соседи приносили одеяла и теплые вещи, помогали встретить шабат… Для гуманитариев там не было никакой работы: маленький кибуц на Голанах был как бы специально создан для выращивания детей репатриантов. Когда я приезжала в гости, оба бежали мне навстречу по главной кибуцной дорожке, захлебываясь от счастья. Чувствовалась их полная принадлежность этому спокойному, тихому месту. Потом появился и третий малыш. А через семь лет Диме пришлось привыкать к большому городу, он скучал по друзьям детства, и бар мицву отмечали в кибуце.

В нем обнаружились удивительная физическая сила и самые разнообразные способности. Дима, как и младший Даниэль, хорошо рисовал, и учитель рисования, устроивший ателье в пустом гараже, предлагал серьезно заняться ими, но денег на это у семьи не было. Потом началась музыка: руководитель подросткового джаз‑банда, тоже энтузиаст, принял обоих мальчиков. Дима выбрал саксофон. Способности к рисованию и музыке, кстати, были наследственные, от отца, Александра Левитаса — художника, обладавшего к тому же абсолютным слухом. Скоро Дима стал исполнять соло, поехал с оркестром в Болгарию.

Не было равных ему и в том, чтобы поработать руками: он покрасил мне комнату, положив краску абсолютно профессионально. В школе учился так себе: запоминал материал мгновенно, но не любил делать уроки, ему было скучно. Тем не менее, учителя любили Диму за ум, и багрут (аттестат о образовании) он получил. Выпускники иерусалимской школы Рене‑Кесем шли только в боевые части (ни за что — в джобники)( ДжОбник — военнослужащий попавший на легкое место несения службы), и на стене в школьном зале — самое большое в стране число фотографий погибших…

Дима выбрал трудную специальность. Без танков нет войны, это сложно и опасно — в общем, то, что нужно для израильского юноши. Перед мартовским призывом работал: на стройке, барменом, на перевозке мебели — и собрал деньги на уроки по вождению, сдал экзамен.

Армия для Димы стала продолжением кибуцного братства. Он не «тянул лямку» военной службы, но брал на себя все новые испытания: курсы командира танка, офицерские курсы. Дима гордился своей танковой бригадой «Саар ми‑Голан». Во время второй части операции в Газе «Литой свинец», вылезая из танка, он ранил ногу, лежал, загипсованный, дома и стучал костылем по стене: «Как они там без меня?»

После окончания срочной службы Дима два раза подписывал контракт на кадровую сверхсрочную (кэва).

В армии учился в школе тактического командования, при этом одновременно изучал политологию в Бар‑Иланском университете. Все в стране было его домом: дороги, по которым он мчался в конце недели, поля, Голанские высоты, где не только был родной кибуц, но и жила его девушка. По выходным он катал ее по холмам на своем красном трактороне. Терпеть не мог эгоистов, любящих взять, но ничего не отдающих стране. Не было задач в армии, которые его бы не касались. Надо выставить от бригады участника марафона — Дима не бегун, но бежит — и в изнеможении падает дома, достигнув финала. Такой особенный патриотизм, очень внутренний и личный, из израильского воздуха, лишенный риторики. Я спросила однажды, есть ли в ЦАХАЛе дедовщина, долго объясняла ему, что это такое. Он подумал и вспомнил: «Есть. На собраниях первогодки сидят на пластмассовых стульях, а мы на мягких». — «И все?» — «Ну еще иногда могут сварить нам кофе».

Мы ничего не знали о его педагогических талантах, и только потом услышали много историй. Командир дивизии говорил, как он был находчив при исполнении заданий: принимал решения обдуманно, творчески, очень любил солдат, всегда испытывал ответственность за них. ЦАХАЛ — большое воспитательное учреждение, а Дима был воспитателем от природы. Так говорят все, знавшие его. Почему он ничего не рассказывал нам? Не только потому, что нельзя: мужчина всегда все берет на себя, так он считал.

Дима жил не только армией, но и всем миром. Торопился попробовать и увидеть все: учился, отдыхал, любил, играл, любовался природой, путешествовал. Вот вдруг поставил новые линзы на глаза, поехал с друзьями на пивной фестиваль в Мюнхен, даже полетал в самолете пилотом — таким был подарок подруги на последний день рождения.

Приезжал редко, звонил: «Сафта, ма нишма?»  Исполнял все мои просьбы, помнил о моей бугенвилии, которую привязывал и подстригал, быстро чинил все в доме и налаживал. Наслаждением было смотреть, как он работал: тихо и спокойно, обдумав порядок всех своих движений. От него исходила такая духовная сила, что я чувствовала себя рядом с ним маленькой и никчемной.

Дима считал каждую минуту, молчал о чем‑то своем. О будущем после армии говорить не любил. «Что ты будешь делать потом?» — «Еще есть время». То была чисто израильская ментальность: не заглядывать вперед, прислушиваться к каждой минуте и ценить ее. Но мы знали, что Дима мечтает стать архитектором.

26 марта 2014 года я видела его в последний раз. Он был в форме и с автоматом, убедился, что его дерево в порядке, быстро поел и заспешил. «Все, я пошел». — «Чем же ты занят? В чем твоя работа?» — «Ничего особенного. Сижу в палатке на холме, смотрю, как внизу в танках ребята делают упражнения…»

Казалось, Дима пребывал в каком‑то другом, не нашем пространстве. Он был органичным и цельным человеком, «надо» и «хочется» жили в нем вместе. Так любил страну, что готов был идти до конца. Так самоотверженно жил, что готов был погибнуть. «Несокрушимая скала» была его третьей войной в Газе. Мы очень боялись, когда армия вошла в сектор. Но Дима обещал скоро вернуться…

Пуля снайпера настигла его, когда он поднялся над люком танка: сумерки, пыль, как пройдет его рота, а за ней — пехота «Голани»?.. Он мог бы не подниматься из люка, но за ним ведь были его ребята…

Поздно вечером 22 июля 2014 года, в сопровождении похоронной команды, появилась у меня Марина, вся в голубом, со сложенными на груди руками. «Димы нет… совсем», — заявила она странным голосом. Я закричала: «Нет!», упала на пол. Как это Димы нет? Такой умный, сильный, красивый, уверенный в себе — и нет!.. На следующий день — тысячи людей на горе Герцль, лицо дочери, как из античной трагедии… Сознание временами отключалось: я не слышала залпов, не помню, кто ко мне подходил… Традиционный порядок военных похорон доказывал, что это правда: они забирали Диму у нас, теперь он принадлежал всему Израилю. А как же мы?..

29 лет в Израиле я занимаюсь историей русского еврейства. Все халуцим (пионеры), начавшие заселение Эрец‑Исраэль, передо мной: кто в 1880–1890‑х годах приплывал из Одессы в Яффу и работал на полях колонии Ротшильда (билуйцы); кто записывался добровольцем в Еврейский легион британской армии (добровольцы 1918 года); кто приезжал в немолодые уже годы и отправлялся каждое утро в поле с мотыгой на плече (Д. Гордон); кто из больницы ехал на родину, чтобы тайком выступить от имени нового ишува перед одесскими евреями (И. Виткин). Большинство из них умирали рано, но успевали так много. И неужели до сих пор сильному государству нужны халуцим, жертвующие собой? Эта мысль не дает мне покоя.

Одной из сионистских целей, как известно, было воспитание «нового еврея» — сильного, выросшего в Эрец‑Исраэль молодого человека, не похожего на галутного очкарика. Если бы я писала о нашем Диме как историк, а не как бабушка, то смогла бы предъявить своего внука и его друзей таким современным идеологам: как, например, популярный историк и философ Ю. Харари, определяющий Израиль как страну, в которой отсутствует свобода личности, или российский интеллектуал Д. Быков, заявляющий о провале «сионистского проекта». Но такую позицию вряд ли одобрил бы наш скромный Дима.

Диму Левитаса помнят. Легендарный герой Израиля, остановивший сирийские войска в войне Судного дня, Авигдор Кахалани прислал нам письмо. А в кибуце Гшур создана смотровая площадка с видом на Голаны и Кинерет. Посетителей встречает звон колокольчиков на высокой колокольне, тянутся к небу пятилетние платаны… Дима очень любил природу. 

Источник: https://lechaim.ru/events/nash-dima-glazami-babushki-i-istorika/

Голда Меир

Голда Меир

3 мая 1898 г. в Киеве родилась великая Голда Меир
5-й премьер-министр Израиля, как про неё говорили «единственный мужчина в правительстве». Некоторые из ее высказываний… и да, они слышатся так, как будто говорит крайне правый человек, хотя Голда была представителем Аводы….

«Мир на Ближнем Востоке наступит тогда, когда арабы будут любить своих детей сильнее, чем они ненавидят евреев».

«Во-первых, у нас ядерного оружия нет, а во-вторых, если потребуется, то мы его применим»

«Жизнь работающей матери без постоянного присутствия и поддержки отца её детей в три раза труднее жизни любого мужчины».

«Я никогда не прощу арабам то, что они заставили наших детей учиться их убивать».

«С положением, что евреи — избранный народ, я никогда полностью не соглашалась.
Мне казалось, да и сейчас кажется, правильнее считать, что не Бог избрал евреев, но евреи были первым народом, избравшим Бога, первым народом в истории, совершившим нечто воистину революционное, и этот выбор и сделал еврейский народ единственным в своём роде».

«Я давно поняла, что людей легче заставить плакать или ахать, чем думать».

«Для меня быть евреем всегда означало гордиться тем, что принадлежишь к народу, в течение 2000 лет сохранявшему своеобразие, несмотря на все мучения и страдания, которые ему выпали. Те, которые оказались неспособны выстоять и избрали отказ от еврейства, сделали это в ущерб собственной личности».

«Мы не радуемся победам. Мы радуемся, когда выращен новый сорт хлопка и когда в Израиле цветёт земляника».

«В те военные годы я усвоила очень важный урок: человек всегда может сделать чуть больше того, что вчера казалось пределом его сил».

«Нет такой нации как палестинцы, они никогда не существовали. До 1948 г. мы были палестинцами…Нужны доказательства? У меня ещё есть старый паспорт».

«В 75 лет я работала больше, чем когда-либо в жизни… Несмотря на добрые советы близких, я могла быть премьер-министром только по собственному покрою. А это означало разговаривать с людьми, желавшими со мной разговаривать, и выслушивать людей, которые имели что мне сказать».

«Пессимизм — это роскошь, которую евреи не могут себе позволить».

«В тех редких случаях, когда я из-за мигрени оставалась дома и не выходила на работу, дети, вне себя от радости, танцевали, распевая: «Нынче наша мама дома! Голова у ней болит!» От этой песни голова не проходила, зато начинало болеть сердце; но я уже к тому времени научилась, что ко всему можно привыкнуть, если надо, даже к вечному чувству вины».

«В конфликте между долгом и самыми сокровенными желаниями долг для меня важнее».

«Я могу честно сказать, что меня никогда не интересовал успех. Если я сознавала, что поступаю правильно, я делала всё, что от меня зависит, независимо от возможного результата».

«Жизнь как раз, когда кажется, что всё идёт хорошо, любит сделать неожиданный поворот».

«Человек, который теряет совесть, теряет всё».

Голда Меир однажды намекнула Генри Киссинджеру, что как еврей он мог бы активнее поддерживать Израиль. Киссинджер ответил: «Во-первых, я американец, во-вторых — госсекретарь США, и только в-третьих еврей».
Остроумная Голда Меир на это ответила:
«Мы — евреи — читаем наоборот — справа налево».

«Относительно евреев».

«Относительно евреев«.
Mark Twen


Если статистика верна, евреи составляют не более процента человечества (статистика начала XXI века точнее: менее половины процента).
Это наводит на мысль о почти невидимом комочке звездной пыли, затерявшемся в ярком свете Млечного Пути.
О евреях, собственно, и слышно-то не должно быть, но они дают о себе знать.

О них мы слышали прежде и продолжаем слышать ныне.

Они выделяются среди народов, их место и значимость в мировой экономике неизмеримо выше места и значения любого другого народа.

Их доля в списке великих имен мирового масштаба в литературе, науке, искусстве, музыке, финансовой деятельности, медицине, новейших открытиях непропорциональна ВЫШЕ относительной доли вклада других народов — она намного обширней и богаче.
Они, евреи, во все времена в схватке, в сражении с целым миром.
И в этой схватке они могут надеяться только на себя, потому что никто их не поддержит кроме ИХ БОГА.
И они сражаются за данную им БОГОМ СВЯТУЮ ВЕРУ не на жизнь, а на смерть.
И какие бы средства в этой борьбе они ни использовали — они исходят от данного им БОГОМ ЗАКОНА и судить их будить только БОГ.
Египтяне, вавилоняне, персы, греки, римляне, христиане и мусульмане, шумно демонстрировали свою власть и могущество — затем таяли, словно дым, и умирали; и римляне оккупировали СВЯТУЮ ЗЕМЛЮ , паразитировали на мудрости, на культуре, на науке ЕВРЕЕВ, паразитировали на их, полученной от БОГА великой СЛАВЕ — и желая уничтожить ВЕРУ ЕВРЕЕВ, вели против НИХ беспощадную войну, и потерпев  сокрушительное поражение, ушли в небытие!

На их место приходили другие великие и малые народы, и на время высоко поднимали пылающий факел своей религии и военной мощи, но каждый раз и он неизбежно сгорал, оставляя лишь искорки – но гасли и они.
Евреи видели множество враждебных ИМ цивилизаций с их несметными полчищами, которые на протяжении тысячелетий вели свирепую войну против ИХ СВЯТОЙ ВЕРЫ!
Но об их присутствии на земле свидетельствуют только РУИНЫ, а НАРОД БОГА каким был величественным тогда, таким же остался и сегодня, не знающий упадка или немощи!
Никогда не ослаблялась их ВЕЛИКАЯ ВЕРА и ЗАВЕТ с БОГОМ, никогда не ослаблялось ИХ ВЛИЯНИЕ на жизнь всего человечества, их духовная и прогрессивная роль в жизни народов, среди которых они жили, никогда не убывала их энергия, мобильность и острота ума !
Все в мире смертно, но НЕ ЕВРЕИ !!!!!!!.
Все, даже самые сильные, уходят, — они остаются.
В чем же секрет их ВЕЛИЧИЯ и бессмертия?
Все вышесказанное доказывает, что Евреи являются живым свидетельством того, что ИХ БОГ существует и живет среди СВОЕГО НАРОДА !!!!!»

Фильм о Холокосте, который стоит увидеть

Фильм о Холокосте, который стоит увидеть

Марджори Ингалл.

Перевод с английского Семена Чарного

Документальная лента под названием «Четыре зимы» была показана на фестивале еврейского кино в Нью‑Йорке в январе, и в ближайшее время ее можно будет увидеть на ряде фестивалей. Это необычный фильм о Холокосте, в котором рассказывается не о концентрационных лагерях, а о сопротивлении евреев, о молодых партизанах, скрывающихся от нацистов в лесах Восточной Европы и участвующих в партизанской войне. Это удивительно, трогательно, ужасно… и иногда шокирующе смешно.

Режиссер Джулия Минц никогда не собиралась снимать фильм о Холокосте. «Меня воспитывали на Анне Франк и Аушвице, на представлении о том, что евреев, как ягнят, вели на бойню, — рассказывает она в интервью. — Но я наткнулась на статью о партизане‑еврее и узнала, что в лесах жили и воевали 25 000 человек. Я понятия не имела, что было движение сопротивления. Это поразило меня. Я никогда до этого не работала над еврейским фильмом, и чтобы сделать его, мне нужно было очень многое узнать».

В течение почти десятилетия, работая над другими проектами, Минц находила выживших в Катастрофе, проводила с ними интервью и собирала старинные фотографии и кадры из фильмов. «Я еле сводила концы с концами, — с сожалением вспоминает она. — Ведь я была молодым режиссером, и трудно было привлечь крупных спонсоров. Собирала деньги по 18, по 36 долларов за раз…» Некоторые выжившие не хотели разговаривать с нею. К одному из них она неоднократно подходила в течение четырех лет. «Наконец он сказал мне: “Приходите на ужин в шабат”, — вспоминает она. — А в конце трапезы произнес: “Ну хорошо, вы можете взять у меня интервью”».

Очень важным было желание Минц непременно оспорить предвзятые мнения о евреях‑жертвах. И ей это удалось.

На фестивальном показе все ахнули, когда услышали историю бывшей партизанки по имени Гертруда Боярски. Она рассказала историю о том, как узнала своего кавалера по выпускному балу — местного юношу‑поляка — среди тех солдат, которые гнали ее и ее семью в лес на расстрел. «Я назвала его по имени, — говорит она в фильме. — Ведь мы вместе ходили в школу». И парень ответил ей: «Ты еврейка, ты должна умереть». Со своим элегантным акцентом она бесстрастно рассказывает, что произошло потом: «Пули, которые я отчетливо чувствовала, летели вокруг меня. Я была совсем одна в лесу. Небо было голубым. Снег был белым. Мать, сестры и младший брат были убиты». Боярски выжила и присоединилась к партизанам, проведя четыре года — четыре зимы — в лесу.

Однажды ее товарищи захватили группу нацистов и польских коллаборационистов, среди них был и ее бывший кавалер с выпускного бала… «Тот парень, который убил меня», — говорит она. Ее товарищи по сопротивлению, зная, что он сделал с ее семьей, предоставили ей возможность самой убить его. Боярски надолго замолкает в фильме: «Да, — говорит она, — я смогла его убить».

Другие бывшие партизаны рассказывают столь же шокирующие истории насилия и потерь. Минц сплетает рассказы этих людей в искусные тематические монтажи о том, как они учились стрелять из ружья, спали в лесу, постоянно голодали, занимались полевой медициной, рожали детей и делали аборты, пускали под откос поезда, совершали набеги на города в поисках винтовок и керосина. Драматическая музыка, быстрая смена кадра и звуковые эффекты развивают повествование. На старых фотографиях группы партизан, включая тех, кого мы встречаем в фильме уже пожилыми людьми, с улыбкой позируют в заснеженном лесу, держа в руках оружие и боеприпасы, украденные с польских ферм и нацистских заводов. (Одна из них, Люба Абрамович, лукаво говорит зрителям: «Как вы знаете, у женщин больше мест, чтобы спрятать оружие, чем у мужчин. Не так ли?»)

Истории этих рассказчиков зачастую мучительны, но сами они иногда бывают веселыми. (Хотя смеяться во время документального фильма о Холокосте — это почти святотатство.)

Айседор Фарбштейн, одетый в коричневую клетчатую старомодную рубашку, с горящими глазами, вспоминает о том, как ему трудно было найти партизан, чтобы присоединиться к ним: «Лес — не та гостиница, которая ждет вас!» — восклицает он.

Майкл Столл рассказывает душераздирающую историю о прыжке с движущегося поезда, направляющегося в лагерь, — но при этом он рассказывает и анекдоты! Это ужасно — и одновременно реалистично. («Юмор — это стратегия выживания, — говорит Минц. — Мне было важно показать это».) Говоря о группе людей, молящихся в углу вагона для скота, Столл фыркает: «У евреев есть привычка говорить с Б‑гом. Я сказал им, что это смешно: неужели ты думаешь, что Он тебя послушает?!» Но через несколько мгновений, когда он стоит на узких перилах вагона поезда, готовясь прыгнуть, он говорит: «Прости, Г‑споди, я оскорбил Тебя! Не дай мне упасть!». После того, как он спрыгнул с поезда, польский крестьянин увидел его, опознал как еврея и — вместо того, чтобы выдать, — указал ему местонахождение партизан‑евреев на другой стороне реки. Столл сухо замечает: «Теперь у меня конфликт. Может быть, Б‑г послал его мне… Но я не верю в Б‑га!»

Одна из девушек‑партизан в фильме — гламурная юная Фэй Шульман, одетая в леопардовое пальто, в лихо вздернутой шляпке — выглядит, как на парижском подиуме. «Все, что у меня было, это винтовка, леопардовое пальто и мой фотоаппарат», — говорит она в кадре. Она научилась делать свой собственный проявитель, чтобы документировать происходящие вокруг ужасы: «Я проявляла фотографии в лесу, накрывшись одеялом. Это была моя “темная комната”».

Рассказчики эти чувствуют себя особенными, уникальными. Но Минц делится со зрителями и теми фотографиями и старыми кинокадрами, которые выставляют евреев анонимными и 

дегуманизированными: загнанные, голые, брошенные в ямы, они избиты смеющимися крестьянами и солдатами, повешены на городской площади… Эти иллюстрации отражают то, что мы привыкли думать о евреях во времена Холокоста; это тоже правда, но не вся правда. «Семьдесят пять лет спустя я хотела не просто посмотреть на фотографии нацистов, или освободителей, или праведников, или исторический контекст, — говорит Минц. — Я хотела показать партизан как живых людей и подумать о том, что нужно для того, чтобы суметь дать отпор?.. В детстве я думала: «Ну почему они не спрыгнули с поезда? Я бы спрыгнула с поезда!» Снимая этот фильм, я поняла, насколько это сложно. Я пыталась запечатлеть физиологический опыт прыжка. Вы оставляли в этом поезде людей, которых любили. Сегодня я думаю, действительно ли я смогла бы оставить мою сестру, или мать, или возлюбленного?»

«Четыре зимы» воспринимается как фильм, который надо смотреть в старших школах и колледжах, особенно теперь, когда умирают последние выжившие во времена Холокоста: так, Боярски, например, скончалась вскоре после того, как ее интервью было записано. Между тем, антисемитизм снова нарастает, а две трети американских миллениалов не знают, что такое Аушвиц, и 41% не знают, что в Холокосте погибло 6 миллионов евреев. Образовательная программа о геноциде — утомительная и сложная задача. Трудно сделать ее одновременно захватывающей и не слишком травмирующей, чтобы это можно было выдержать: детям трудно отождествлять себя с безликими трупами, которые не смогли противостоять несправедливости. «Четыре зимы» показывает все проблемы — и яростный, мстительный, болезненный трепет сильного сопротивления. Также становится очевидно, насколько сложно противостоять тирании.

Минц закончила работу над фильмом «Четыре зимы» буквально за 60 часов до показа в Линкольн‑центре. «Я написала и сделала все это на моем чердаке в Нортгемптоне, — говорит она хриплым голосом. — Я почти не сплю теперь, постоянно разговариваю с дистрибьюторами… Но я все‑таки не готова отдать фильм». Она хотела бы провести выставку, чтобы вместе с фильмом там были показаны тематические карты, фотографии, восстановленные для фильма, и исторические предметы. И она по‑прежнему ищет финансирование: «Я хотела бы выпустить фильм в прокат, потому что только так люди узнают обо всем этом. Но один лишь кинотеатр стоит около 25 000 долларов… Впрочем, Линкольн‑центр распродал билеты на фильм за четыре часа, еврейский кинофестиваль в Палм‑Бич тоже распродал билеты — я знаю, что там осталось только пять свободных мест…»

В финальных титрах фильма звучит великолепная песня Леонарда Коэна «Танцуй со мной» — песня, по словам Коэна, вдохновленная оркестрами, которые играли в концентрационных лагерях. Текст песни кажется ужасно подходящим:

Веди меня в танце к своей красоте под горящую скрипку,
Танцуй со мной сквозь страх, пока я не окажусь в безопасности,
Приподними меня, как оливковую ветвь,
И будь для меня голубкой, возвращающей меня домой,
Танцуй со мной до конца любви.

Источник: https://lechaim.ru/events/film-o-holokoste-kotoryj-stoit-uvidet/

Дом Эльяшивых — Бедность или богатство?

Дом Эльяшивых — Бедность или богатство?

Рабанит Рут Цивьён

Взгляд на жизнь моей матери рабанит Батшевы Эстер Каневски (благословенной памяти), жены одного из руководителей нашего поколения гаона рава Хаима Каневского (да продлит Всевышний его годы!), на фоне истории предыдущих поколений.   

По пол-апельсина каждому

Итак, в доме появился холодильник. Но это не значит, что появились продукты, которые могли бы его заполнить…

В течение долгого времени в семье были трудности с заработком. Пока был жив отец рава Эльяшива, семья жила за счет его скудной зарплаты из «Тиферет Бахурим». Когда его не стало, дедушке пришлось начать учиться в колеле «Оэль Тора». И лишь потом, когда мама уже вышла замуж, дедушка стал судьей в Верховном раввинском суде, что улучшило условия их жизни. Однако до тех пор семья Эльяшивых переживала тяжелые времена.

Ужасная бедность прежде всего отражалась на питании. Следует отметить, что общий уровень жизни был иным, нежели сегодня. Того количества еды, которое выбрасывается сегодня в одной семье, тогда хватило бы, чтобы накормить целый квартал… И под «нехваткой еды» в то время подразумевалось практически полное ее отсутствие…

Апельсины, которые были на тот момент самыми дешевыми из фруктов, детям давали только в Шаббат. Но и тогда они не ели апельсинов досыта…

Рассказывала рабанит Копшиц, внучка великого рава Йосефа Хаима Зонненфельда (главного раввина ашкеназской общины Иерусалима «Эда Харедит» – прим. пер.), как однажды она встретила на рынке рабанит Эльяшив, покупающую к Шаббату несколько апельсинов. Она искренне удивилась и, без всякой задней мысли, заметила: «Ведь у вас, не сглазить бы, так много детей, этого количества апельсинов на всех не хватит…», и бабушка объяснила, что каждый ребенок получит по пол-апельсина… Понятно, что в другие дни недели они и этого не могли себе позволить.

Рассказывает моя тетя, рабанит Исраэльзон: «В последние годы жизни бабушка Хая Муша (мама рава Эльяшива) страдала от заболевания кишечника, и врач обязал ее каждый день съедать тертое яблоко. Я ходила на рынок за яблоками, чистила их и натирала на терке для бабушки. Яблоки были очень дорогими (их привозили из Америки), поэтому оставшуюся после чистки яблока кожуру не выбрасывали, а давали детям – каждый день другой ребенок, в порядке очереди, получал свою порцию яблочной кожуры…»

«В эту ночь – только хубейза»

Приближается Песах 5708 (1948) года. Иерусалим в состоянии блокады, в доме нечего есть. Мало того, что маца и вино стоят баснословные деньги, так еще и горькую зелень достать невозможно. Но возле дома растет травка под названием «хубейза» (мальва) в больших количествах. Дети нарвали «хубейзу» – это и будет горькая зелень…

Несмотря на голод, настроение в ночь Песаха у всех приподнятое. И когда в песне «Ма Ништана» – «Чем отличается эта ночь от всех других ночей» дошли до фразы «Во все ночи мы едим разные овощи, а в эту ночь – только горькую зелень – марор», одна из девочек запела «В эту ночь – только хубейзу»…

Вообще, в Песах всегда было нечего есть. Если в другое время кто-нибудь неважно выглядел, про него говорили, что у него – «пейсах-дигэр поним», пасхальное лицо…

У дедушки была «хабура» (группа аврехов), которая занималась выпечкой машинной мацы из пшеницы, за которой следили с момента сбора колосьев, чтобы она не была в контакте с водой (так называемая «маца шмура»). Люди покупали у него эту мацу для Седера, что давало бабушке возможность на вырученные деньги купить еще что-то к празднику. В остальные дни праздника большинство жителей Иерусалима ели обычную мацу, кашерную на Песах, потому что не могли позволить себе «маца шмура» в течение всей недели (после свадьбы моих родителей папа каждый год посылал дедушке ручную мацу на весь праздник).

Мой дядя рав Моше вспоминает, как бабушка предложила дедушке продать настенные часы, чтобы выручить несколько монет. Правда, потом все как-то обошлось, и часы остались на своем месте, где продолжали висеть вплоть до последнего дня дедушки.

Бедность сказывалась и на здоровье членов семьи. «Мы всегда были слабенькими, – рассказывает рабанит Исраэльзон, – время от времени в школу приходил зубной врач и проверял наши зубы. Из-за недостаточного питания нам не хватало кальция, и зубы разрушались…»

Но и в таких условиях бабушка старалась, чтобы нехватка еды никак не коснулась дедушки. Мама рассказывала, что бабушка старалась изо всех сил, чтобы дедушка получал все необходимое ему для здоровья. Все в доме знали, что лучшая порция принадлежит дедушке, ведь он учит Тору. Сколько любви к Торе несло в себе это знание, которое было неотъемлемой частью их жизни!

Надо заметить, что бабушка ухитрялась «из ничего» приготовить разнообразные вкусные блюда. Она варила вкусные супы из перловки и фасоли, жарила котлетки из разнообразных доступных ингредиентов, и даже ухитрялась посылать еду бедным.

Два платья и рваные туфли

Мама любила вспоминать то время, когда новая одежда была чем-то чрезвычайно редким: «Мы носили одежду, пока не снашивали ее до дыр. Что-нибудь новое покупали в исключительных случаях».

Мамина подруга детства рассказывала, как однажды встретила ее в рваных туфлях: «Я предложила ей свои туфли. Сначала она отказывалась, но потом все же согласилась, сказав, что вскорости вернет мне их. Но я сказала, что не надо их возвращать. На фоне других мы считались обеспеченной семьей, и я могла позволить себе новую обувь».

«В более поздние годы, – рассказывала мама, – когда мне нужно было идти на работу в снег, я надевала ботинки своего брата. Мои ботинки просили каши, и совершенно невозможно было идти в них по снегу. Ближе к Песаху ботинки были уже такие рваные, что я привыкала прятать ноги под стулом…»

Как я себе представляю, в детстве у мамы было всего два платья – на Шаббат и на будни.

В пятницу в школе не было занятий, и бабушка стирала все будничные платья. А девочки весь день сидели дома в халатах, не имея возможности выйти на улицу.

Только перед праздниками дети получали новую одежду, сшитую из дешевых тканей, купленных на сэкономленные гроши. Мама рассказывала, что Шаббат а-Гадоль, последний Шаббат перед Песахом, они в шутку называли Шаббэс шматэс (тряпок), потому что в этот Шаббат они в последний раз надевали поношенные и потрепанные платья с прошлого сезона, а в Песах уже щеголяли в новых нарядах…

Мамин брат, дядя рав Авраам, со смехом вспоминал свою «обиду» на сапожника из Меа Шеарим:

«Я ходил в совершенно рваных ботинках на протяжение долгого времени. Но приближалась свадьба моей сестры Батшевы, и я рассчитывал, что по такому случаю мне их починят. Однако, когда мама дала мне деньги на сапожника, было уже поздно, и лавка оказалась закрыта. Пришлось мне идти на свадьбу в рваных ботинках…»

Все трудные годы семье Эльяшивых очень помогал рав Шахне Колодецкий, дедушкин друг. Он очень переживал за них и часто передавал бабушке поношенную одежду, которую ему присылали из-за границы. Иногда он приносил детям сладости. Они с дедушкой не были родственниками, но чувствовали себя по отношению друг к другу, как братья, и дети воспринимали рава Колодецкого как родного дядю. Когда он приходил, все радовались: «Раби Шахнеле из гекумен» («Рав Шахне пришел»)… Когда его сын, рав Ицхак, женился на моей сестре, дедушка был очень рад с ним породниться.

Праведная прачка

Про стирку рассказывала рабанит Исраэльзон: «В день стирки к нам приходила прачка-праведница, которую звали Мирьям. Она стирала и в доме раби Мордехая, адмора из Звиля, который жил на той же улице. Кажется, это он рассказал нам, что муж Мирьям – святой человек, удостоившийся явления пророка Элияу. Раби Мордехай сам был святым человеком и знал, о чем говорит.

Мирьям не брала плату за свои услуги ни у нас, ни у раби Мордехая. Мама пыталась хотя бы накормить ее обедом, но она и на это не соглашалась. Я помню, как бежала за ней вдоль всей улицы, чтобы сунуть ей деньги в карман и удрать обратно…»

Порядок и чистота

Невзирая на бедность и на нехватку самого необходимого, дом блестел от чистоты, одежда была выстирана и выглажена, дети ухожены. Семья Эльяшивых славилась своим благородством!

Мама рассказывала: «Мы были постоянными членами в комиссии по здоровью, работающей в школе. Туда принимали только девочек, отличившихся в любви к чистоте и порядку. Медсестра по имени Крейнель приходила время от времени в школу с букетом нарциссов. Она проверяла девочкам головы, расчесывая их частым гребнем. Та, чья голова была чистой, получала нарцисс. Каждая из сестер Эльяшивых возвращалась домой с цветком в петлице…»

Когда в школе объявляли День порядка, и из каждого класса выбирали самых аккуратных девочек, мама всегда была среди них.

Правильное богатство

Несмотря на тяжелую бедность, которую трудно описать словами, в доме всегда царила атмосфера радости. Бабушка с дедушкой не могли позволить своим детям ходить на кружки и ездить на школьные экскурсии. Учебники всегда одалживали у других. «Но при этом, – говорит моя тетя, – мы не чувствовали себя несчастными и никому не завидовали. У нас не было никаких игрушек, кроме мячика, но мы были счастливы!»

Мамины подруги детства рассказывают, что никогда не слышали от нее жалоб на царящую в доме бедность. Да и мама, когда рассказывала о своем детстве, никогда не говорила о бедности как о чем-то, что причиняло неудобства, а лишь подчеркивала, насколько счастливыми делало их умение довольствоваться малым, и что они никогда не мечтали о роскошной жизни.

Одна из маминых подруг рассказывала: «Я была подружкой рабанит Батшевы, когда мы были девочками. Однажды она рассказала мне, что ее папа, рав Эльяшив, никогда не отказывается от предложения быть сандаком на обрезании младенца, потому что это – проверенное средство разбогатеть. Это звучало очень странно. Семья Эльяшивых мечтает разбогатеть? Совсем на них не похоже! Я высказала свое удивление Батшеве, и она с улыбкой объяснила:

“Мы мечтаем разбогатеть совсем не так, как ты это понимаешь. Богатство бывает разное. Можно разбогатеть детьми – мудрецами Торы и обладателями хороших душевных качеств. Вот бы и мне такое богатство…”»

[Примечание рава Игаля Полищука. Материалы о жизни семьи Элияшивых поражают. В привычном нам мире непостижимая чистота в доме, материальное неблагополучие, а тем более бедность и недостаток в еде, — ассоциируются с несчастьем, проблемами в семье и т. п. А тут мы читаем о счастливой семье, вырастившей много счастливых детей, отличавшихся своим благородством. В чем тут секрет, который и нам следует усвоить?

Как известно, и материально благополучные семьи (а тем более — богатые) зачастую далеки от истинного мира в семье, далеки от радости и удовлетворения от собственных детей. Наши мудрецы приоткрывают нам завесу, скрывающую эту тайну. Сказано в Пиркей Авот (4:1): «Кто богат? Тот, кто радуется своему уделу». Когда человек довольствуется тем, что Всевышний ему дает, и благодарит Его за жизнь, пропитание и т. д., то Творец посылает ему браху в том, что у человека есть. Такой человек удостаивается истинного богатства — величия в Торе, Б-гобоязненных детей.

Кроме того, сказали наши мудрецы (трактат Сота), что если «муж и жена удостоятся — Шехина между ними». Шехина — причина радости и брахи в семье. Глава семьи, который самоотверженно учится, также приводит в дом Шехину и свет Торы. Все это сочетается с внутренним скромным величием матери, о которой сказано «кашерная жена — исполняет желания своего мужа». Все это вместе, основанное на вере и доверии к Творцу, исполнении Его воли, приводит в дом истинную величайшую браху: радость жизни, праведное потомство. Всего этого я желаю и себе, и своим детям, и нашим дорогим читателям.]

Дни маминой юности

Я говорила со многими мамиными подругами детства и юности, и поняла от них, что уже в те годы был заметны ее возвышенные душевные качества. «Мы никогда не слышали от нее неподобающего слова, – свидетельствуют они, – рабанит Батшева была способной ученицей, одной из самых прилежных в классе. Несмотря на это, она никогда не ощущала себя лучше других. Она всегда старалась примирить поссорившихся подруг, предотвратить проделки, которые могут кого-то обидеть. Все ее поступки были направлены на благо других.»

Однажды мама обратила внимание, что ее одноклассница-сирота уже несколько дней не приносит бутерброд в школу.

Она поняла, что у них в доме туго с едой, и решила, что она даст ей свой хлеб. Сказано-сделано. Тихонько, чтобы никто не заметил, она подложила свой единственный бутерброд в сумку подруги. Сама она в тот день осталась голодной, но ее переполняла радость от предоставленной ей возможности выполнить такую большую заповедь. В последующие дни она уже готовила два бутерброда.

Мама очень старалась не выделяться своими замечательными способностями. Подруги вспоминают, какой успех сопутствовал ей в одной из их игр. Все пришли в восторг, а мама просто не могла этого вынести. Игра эта требовала умелого действия правой рукой, и с тех пор мама играла только левой рукой, чтобы не слишком преуспевать и не слишком выделяться…

Бабушка Хая Муша заботилась, чтобы все девочки получили специальность.

Поскольку мама была сильна в математике, она пошла учиться на бухгалтера. Она училась у рава Йосефа Хаима Кройзера, на которого, как считала бабушка Хая Муша, можно было положиться в силу его Б-гобоязненности и цельности. Моя тетя, рабанит Исраэльзон, говорит, что он был из праведников, на которых держится мир.

В те годы в доме были трудности с заработком, и мама, будучи четырнадцатилетней девушкой, решила выйти на работу, чтобы хоть чем-то помочь семье. Сразу после окончания курса она стала искать работу и была принята на должность секретарши в школе «Маала». Дорога пешком от дома до работы занимала сорок пять минут. В течение дня мама проходила по этому маршруту четыре раза, утром и после обеда.

Мамин успех на работе превзошел все ожидания. Ученицы школы довольно быстро «раскусили» ее, и по прошествии короткого времени они уже подолгу беседовали с ней, изливая ей свое сердце. Мама ко всем относилась по-доброму, с улыбкой выслушивала их и старалась помочь, чем могла. Школьные учителя высоко ценили ее, и даже приехали к ней на свадьбу, которая состоялась в далекой Петах Тикве… На свадьбе директор школы сказал семье невесты: «Вы себе даже не представляете, какое у вас есть сокровище…»

Школа «Маала» считалась не очень ортодоксальной, и мама опасалась пагубного влияния, которому она могла подвергнуться, осознанно или неосознанно.

«Каждое утро перед выходом на работу я молилась, чтобы не совершить никакой оплошности и не подвергнуться дурному влиянию», – рассказывала мама.

Мама работала там вплоть до свадьбы. Когда ее предложили папе, дедушка Стайплер опасался соглашаться на встречу сына с девушкой, работающей в таком месте, но бабушка рабанит Каневски, познакомившись с предложенной кандидатурой, пришла в восторг от ее скромности и замечательных манер, которые той удалось сохранить, несмотря на работу в такой школе! Мама бабушке очень понравилась, и было решено устроить сватовство.

Перевод: г-жа Хана Берман

Источник: http://www.beerot.ru/статьи

Они полюбили друг друга в Освенциме

Они полюбили друг друга в Освенциме

Керен Бланкфельд.

Перевод с английского Любови Черниной

Впервые заговорив с ней в 1943 году в крематории Освенцима, Давид Вишня понял, что Хелен Шпицер — не обычная заключенная. Ципи, как ее звали тогда, была очень чистая и всегда опрятная. На ней был жакет, и от нее хорошо пахло. По ее просьбе их познакомил другой заключенный.

Ее присутствие было необычным само по себе: женщина за пределами женских бараков, да еще разговаривала с заключенным‑мужчиной. Не успел Вишня опомниться, как они остались вдвоем — все остальные заключенные ушли. Позже он понял, что это не было случайностью. Они договорились встретиться снова через неделю.

Вишня пришел на свидание как договорились — в бараках между крематориями 4 и 5. Он залез по самодельной лестнице из тюков с тюремной одеждой. Среди сотен тюков Шпицер устроила для них гнездышко. Вишне было 17 лет, а ей 25.

«Я ничего не понимал — что, когда, где, — вспоминает 93‑летний Вишня. — Она всему меня научила».

Оба они были евреями в Освенциме, но оба были не простыми заключенными. Вишню сначала заставили собирать тела узников, которые покончили с собой. Но, когда нацисты обнаружили, что он талантливый певец, его заставили развлекать охранников.

Шпицер занимала еще более привилегированное положение: в лагере она работала художником‑графиком. Они стали любовниками и примерно раз в месяц встречались в своем логове. После того как первый страх быть обнаруженными немного прошел, они стали с нетерпением ждать свиданий. Вишня чувствовал себя особым. «Она меня выбрала», — вспоминает он.

Разговаривали они мало. Изредка делились друг с другом короткими осколками прошлого. Отец Вишни, вместе со всей семьей погибший в Варшавском гетто, любил оперу; это он вдохновил сына заняться пением. Шпицер тоже любила музыку — она умела играть на фортепиано и мандолине — и научила Давида венгерской песне. Под ящиками с одеждой караулили другие заключенные, которые готовы были предупредить любовников о приближении эсэсовца.

В течение нескольких месяцев они поддерживали надежду друг в друге, но оба понимали, что их встречи не продлятся долго. Вокруг них повсюду была смерть. И все равно влюбленные планировали, как они будут жить вместе, когда выберутся из Освенцима. Они знали, что их разлучат, но собирались найти друг друга после войны.

Им потребовалось 72 года.

Недавно осенним утром Вишня сидел у себя дома — в городе Левиттаун, штат Пенсильвания, на своей новой родине, где он живет уже 67 лет, — и разглядывал фотографии. Вишня сохранил страсть к пению и несколько десятилетий проработал кантором в местной еврейской общине. Теперь он выступает раз в месяц, рассказывает о войне в школах, а иногда в библиотеках или общинах.

«Осталось очень немного таких, кто всё помнит», — объясняет он.

В январе Вишня отправился вместе с семьей в Освенцим — его пригласили спеть на 75‑летии освобождения лагеря. Он считал, что встретит там только одного человека из тех, с кем был знаком в лагере. В последнем большом юбилее, на котором он присутствовал пять лет назад, приняло участие около 300 человек, переживших Холокост. По оценкам Конференции по материальным претензиям евреев против Германии, сейчас в мире насчитывается всего 2 тыс. бывших узников Освенцима.

По мере того как общество начинает забывать о Холокосте, а антисемитизм вновь набирает обороты, Вишня все с большим жаром рассказывает о своем прошлом. Это не так просто для человека, который большую часть взрослой жизни старался не оглядываться назад. Старший сын Вишни только подростком узнал, что его отец родился не в Америке. (Отец приложил немало усилий, чтобы избавиться от европейского акцента.)

Дети и внуки Вишни уговаривали его поведать им о прошлом. И постепенно он стал делиться воспоминаниями. Когда он начал рассказывать, его убедили выступить со своей историей публично. В 2015 году он опубликовал воспоминания «Один голос, две жизни: От узника Освенцима до солдата 101‑й десантно‑штурмовой дивизии». Тогда родные впервые узнали о его освенцимской подруге. Он рассказал о Шпицер, называя ее вымышленным именем Роза. Оказалось, что их встреча произошла не так, как они планировали. К тому времени как они со Шпицер встретились снова, оба уже состояли в браке.

«Как рассказать о таких вещах семье?» — думал Вишня.

Шпицер была одной из первых евреек, попавших в Освенцим в марте 1942 года. Ее привезли туда из Словакии, где она училась в техникуме. Она говорила, что была первой в Словакии женщиной, получившей образование графика. В Освенцим она попала вместе с двумя тысячами незамужних женщин.

Сначала ее отправили на изматывающие работы по сносу зданий в дополнительном лагере Биркенау. Она страдала от голода и диареи, постоянно болела то тифом, то малярией. Она работала там, пока на нее не обрушился камин, повредив ей спину. Благодаря связям, знанию немецкого языка, навыкам в области графического дизайна и элементарной удаче Шпицер получила конторскую работу.

Первая ее задача состояла в смешивании красной порошковой краски с лаком для нанесения вертикальной черты на форму женщин‑заключенных. Потом она занялась регистрацией вновь прибывших в лагерь — об этом она рассказала в 1946 году в свидетельстве, записанном психологом Дэвидом Бодером — первым, кто занялся после войны опросом выживших.

К тому моменту, когда Шпицер познакомилась с Вишней, она работала в конторе вместе с другой еврейкой, которая занималась ведением документации для нацистов. Она составляла ежемесячные сводки рабочей силы лагеря.

Обязанности Шпицер расширялись, и ей разрешалось передвигаться по лагерю, а иногда даже выходить за его пределы. Она регулярно принимала душ и не обязана была носить повязку на руке. Знание местности она использовала для постройки трехмерной модели лагеря. Шпицер пользовалась такими привилегиями, что даже смогла общаться с единственным выжившим в Словакии братом зашифрованными открытками.

Но Шпицер никогда не была коллаборационисткой или капо, узницей, которая должна была следить за другими заключенными. Свое положение она использовала, чтобы помогать узникам и союзникам. Благодаря дизайнерским навыкам она подделывала документы и назначала заключенных на другую работу и в другие бараки. У нее был доступ к официальным документам лагеря, и она передавала их различным группировкам Сопротивления — об этом рассказывает профессор Сиднейского университета Конрад Квиет.

Доктор Квиет опрашивал Шпицер для статьи, вошедшей в сборник «Разговор с бывшим узником Освенцима». В эту книгу, подготовленную директором отдела прикладных исследований американского Мемориального музея Холокоста, вошли интервью, которые Шпицер дала пяти различным историкам — каждый фиксировал ее жизнь с определенной точки зрения.

Хелен Шпицер на фотографии из принадлежащего Вишне экземпляра книги, посвященной разговорам с женщиной, которую он знал под именем Ципи.

 «Меня совершенно не удивляет, что у людей, занимавших такое положение, как Шпицер, могли быть любовники и что они пытались использовать свое влияние, чтобы помогать другим», — говорит Атина Гроссман, профессор нью‑йоркского колледжа Купер‑Юнион, которая тоже опрашивала Шпицер для этой книги.

«Чтобы спасти одного человека, приходилось пожертвовать другим, — объясняет Гроссман. — Нужно было быть очень внимательным и держать немцев под контролем».

Вишню, когда он попал в лагерь, отправили на уборку трупов. Его задача состояла в том, чтобы собирать тела узников, бросавшихся на электрический забор, окружавший лагерь. Он стаскивал тела в барак, а оттуда их увозили на грузовиках.

Спустя несколько месяцев прошел слух, что Вишня — одаренный певец. Он начал регулярно выступать перед нацистскими охранниками и получил новую работу на строительстве сооружения, которое эсэсовцы называли Сауной. Он дезинфицировал одежду новоприбывших гранулами того же «Циклона Б», который использовался для убийства узников в газовых камерах.

Шпицер заметила Вишню в Сауне и стала навещать его. Когда они сблизились, она стала платить едой заключенным за то, чтобы те полчаса‑час стояли на стреме.

Их роман продолжался несколько месяцев. В один из дней 1944 года они поняли, что, возможно, пришли в свое гнездышко последний раз. Нацисты отправляли на смерть последних узников и уничтожали свидетельства своих преступлений.

Когда стали сносить крематории, по лагерю прошел слух, что советские войска приближаются. Война вот‑вот закончится. Вишня и Шпицер выжили в Освенциме больше двух лет, тогда как большинство узников не могли продержаться здесь несколько месяцев. В одном Освенциме погибло 1,1 млн человек.

На последнем свидании они придумали план. Они пообещали друг другу встретиться после окончания войны в Варшаве, в общинном центре.

Вишню увезли одним из последних транспортов, уходивших из Освенцима, когда Шпицер еще оставалась в лагере. В декабре 1944 года его перевели в концлагерь Дахау. Вскоре после этого, когда узников Дахау отправили на марш смерти, у него в руках оказалась лопата. Он ударил охранника и убежал. На следующий день, скрываясь в амбаре, он услышал, что подходят советские войска. Он бросился к танкам, надеясь на лучшее. Это оказались американцы.

Он не мог поверить в свою удачу. С 10‑летнего возраста Вишня мечтал петь в нью‑йоркской опере. Еще до войны он написал письмо президенту Франклину Д. Рузвельту и просил визу, чтобы отправиться учиться музыке в Америке. Две сестры его матери эмигрировали в Бронкс в 1930‑х годах, и он помнил наизусть их адрес. В Освенциме этот адрес служил для него молитвой, путеводной звездой.

Теперь, повстречавшись с солдатами 101‑й десантно‑штурмовой дивизии, он вздохнул с облегчением. На своем убогом английском, вставляя немецкие, идишские и польские слова, он рассказал им свою историю, и солдаты усыновили его. Они кормили его тушенкой, выдали ему форму и автомат и научили стрелять. Европа останется в прошлом, решил он. «Я не хотел иметь совершенно ничего общего с Европой, — рассказывает он. — Я стал американцем на 110 процентов».

В армии США Вишня стал «маленьким Дэви» — переводчиком и помощником солдат. Теперь он допрашивал немцев и конфисковывал у них оружие. Теперь он захватывал военнопленных.

«Наши ребята не особо церемонились с эсэсовцами», — вспоминает Вишня.

Его подразделение продвигалось на юг, в Австрию, по пути освобождая города. Американцы оберегали Вишню, а он стал настоящим американцем. К концу войны они попали на горную дачу Гитлера в Берхтесгадене. Они угощались вином Гитлера и брали сувениры на память. Вишне достался вальтер, фотоаппарат «Бальдур» и полуавтоматический пистолет.

Хотя, будучи поляком, Вишня не мог стать настоящим американским солдатом, но после войны он продолжал помогать армии США. Он работал в армейской почте, доставлял солдатам провизию. Иногда он ездил с грузами в лагерь для перемещенных лиц в Фельдафинге. Прибившись к американцам, он перестал вспоминать о том, что собирался встретиться с Ципи в Варшаве. Будущее ждало его в Америке.

Шпицер была одной из последних, кто покинул лагерь живым. Перед маршем смерти ее отправили в женский лагерь в Равенсбрюке, а затем в дополнительный лагерь Мальхов. Ей удалось убежать из колонны вместе с подругой, стерев с формы красную полосу и смешавшись с бежавшими местными жителями.

Красная Армия наступала, нацисты капитулировали, и Шпицер отправилась в родную Братиславу. Ее родители, братья и сестры погибли, все, кроме одного брата, который только что женился. Она решила не обременять его молодую семью и начать новую жизнь.

Доктор Гроссман говорит, что Шпицер сознательно очень туманно рассказывает о своих скитаниях сразу после войны. Она лишь намекает на то, как евреев нелегально переправляли через границу с помощью подпольного движения «Бриха», чтобы они перебрались из Восточной Европы в Палестину.

Миллионы выживших лишились домов, в Европе было полно лагерей для перемещенных лиц. В одной только Германии образовалось 500 таких лагерей. Посреди всего хаоса Шпицер попала в первый полностью еврейский лагерь для перемещенных лиц в американской оккупационной зоне, где весной 1945 года насчитывалось не меньше 4 тыс. человек. Этот лагерь назывался Фельдафинг — и это был тот самый лагерь, куда припасы возил Вишня.

Вероятность того, что они окажутся в одном лагере, была минимальной. «Я неоднократно ездил в Фельдафинг, но не имел понятия, что она там», — говорит Вишня.

Вскоре после прибытия в Фельдафинг в сентябре 1945 года Ципи Шпицер вышла замуж за Эрвина Тихауэра, исполнявшего обязанности коменданта лагеря, будущего офицера войск ООН, который тесно сотрудничал с американскими военными. И вновь Шпицер, которую теперь звали госпожой Тихауэр, оказалась в привилегированном положении. Хотя Тихауэры тоже были перемещенными лицами, они жили за пределами лагеря.

В то время ей было 27 лет, и она была одной из самых старших бывших узников, оказавшихся в Фельдафинге. Благодаря положению мужа, рассказывала она Гроссману, она считалась в лагере «начальством». В качестве такового она распределяла еду среди беженцев, особенно среди беременных женщин, которых в лагере было все больше. Осенью 1945 года она вместе с мужем устраивала экскурсию по лагерю для генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра и генерала Джорджа С. Паттона.

Ципи Тихауэр и ее муж посвятили многие годы гуманитарной деятельности. Они вместе ездили в миссии войск ООН в Перу, Боливии и Индонезии. В промежутках доктор Тихауэр преподавал биотехнологию в Университете Нового Южного Уэльса в Сиднее.

Во время путешествий Ципи продолжала изучать новые языки и использовала свои навыки в области дизайна, чтобы помогать нуждающимся, особенно беременным женщинам и молодым матерям. Опыт Холокоста не стал главным событием в ее жизни, говорит доктор Маттеус. «У нее была очень богатая жизнь. Вместе с мужем она многого добилась».

В конце концов Тихауэры перебрались в Америку, сначала в техасский Остин, а в 1967 году обосновались в Нью‑Йорке, где доктор Тихауэр преподавал биотехнологию в Нью‑Йоркском университете. У себя дома в окружении книг о Холокосте Ципи часто встречалась с историками. Она никогда не произносила речей и говорила, что презирает отношение к Холокосту как бизнесу. Историки, которым она доверила свой рассказ, стали частью ее семьи. Для доктора Квиета, который звонил ей из Австралии каждую пятницу, она была как мать.

«Она не была профессиональной жертвой Холокоста, — подчеркивает доктор Гроссман. — Она была историком для историков. Она очень трезво, почти технично рассказывала обо всех деталях происходившего».

Но многие годы рассказывая историкам обо всех ужасах Освенцима, госпожа Тихауэр ни разу не упомянула о Вишне.

Через некоторое время после окончания войны Вишня услышал от бывшего узника, что Ципи жива. В тот период он был активно вовлечен в деятельность американских войск, расквартированных в Версале, и ждал, когда сможет окончательно эмигрировать в США.

Когда тетя и дядя встретили его в феврале 1946 года в хобокенском порту, они не могли поверить, что 19‑летний юноша в американской военной форме — это маленький Давид, которого они последний раз видели в Варшаве.

Стремясь как можно быстрее наверстать упущенное, Вишня с головой бросился в нью‑йоркскую жизнь, бегая по танцам и вечеринкам. Он ездил из дома тетки в Бронксе на метро по всему Манхэттену. По объявлению в местной газете он нашел работу и стал продавать энциклопедии.

В 1947 году на свадьбе он познакомился с будущей женой Хоуп. Через пять лет они переехали в Филадельфию. Вишня стал вице‑президентом по продажам в корпорации «Чудесный мир знаний», занимавшейся распространением энциклопедий, пока не началась его карьера кантора.

Через много лет после того, как Вишня обосновался с женой в Левиттауне, приятель рассказал ему, что Ципи в Нью‑Йорке. Вишня, который рассказал жене о своей лагерной подруге, подумал, что пришло время встретиться с ней и спросить наконец, как ему удалось выйти живым из Освенцима.

Приятель организовал встречу. Вишня два часа ехал из Левиттауна на Манхэттен и стал ждать в лобби отеля напротив Центрального парка.

«Она так и не пришла, — вспоминает Вишня. — Как я узнал позднее, она решила, что это будет неразумно. Она была замужем».

Многие годы Вишня следил за тем, как поживает госпожа Тихауэр, через общего друга. Тем временем его семья росла — у него было четверо детей и шестеро внуков. В 2016 году Вишня решил еще раз попробовать связаться с Ципи. Он рассказал о ней близким. Сын Давида, который стал раввином в Принстоне, помог найти ее. Наконец она согласилась, чтобы Давид приехал к ней.

В августе 2016 года Вишня взял с собой двоих внуков и поехал на встречу с Тихауэр. Большую часть пути из Левиттауна на Манхэттен он молчал. Он не знал, чего ему ждать. Прошло 72 года с тех пор, как он видел свою подругу в последний раз. Он слышал, что она нездорова, но почти ничего не знал о ее жизни. Он подозревал, что она помогла ему выжить, и хотел узнать точно, так ли это.

Когда Вишня с внуками приехал в квартиру Тихауэр в Ист‑Сайде, они нашли Ципи в больничной кровати, окруженную полками с книгами. С тех пор как в 1996 году умер ее муж, она жила одна, детей у них не было. С годами, прикованная к постели, она практически ослепла и оглохла. За ней ухаживала сиделка, и единственной ниточкой, связывавшей ее с внешним миром, стал телефон.

Сначала она его не узнала. Потом Вишня наклонился к ней поближе.

«Глаза у нее расширились, как будто жизнь вернулась к ней, — рассказывает внук Вишни, 37‑летний Ави. — Она нас поразила».

Внезапно Вишня и Тихауэр заговорили, перебивая друг друга. Говорили они по‑английски, на языке, который не был родным ни для одного из них.

«Она прямо перед внуками спросила у меня: “Ты рассказал жене, чем мы занимались?” — усмехается Вишня и качает головой. — Я сказал: “Ципи!”»

Вишня рассказал ей о детях, о том, как он служил в американской армии. Тихауэр рассказывала о своей гуманитарной работе после войны и о муже. Она восхищалась прекрасным английским Вишни. «Г‑споди! — воскликнула она. — Никогда бы не подумала, что мы опять увидимся — да еще в Нью‑Йорке».

Их встреча продолжалась около двух часов. Наконец он спросил, имеет ли она какое‑то отношение к тому, что он смог выжить в Освенциме.

Она подняла руку и показала пять пальцев. Громко, с сильным словацким акцентом она сказала: «Пять раз я спасала тебя от плохого назначения».

«Я так и знал, что это она, — повернулся Вишня к внукам. — Это потрясающе. Просто потрясающе».

Но было и кое‑что еще. «Я ждала тебя», — сказала Тихауэр. Вишня был поражен. Спасшись из марша смерти, она ждала его в Варшаве. Она выполнила свою часть плана. А он не пришел.

«Я любила тебя», — тихо сказала она. «Я тоже тебя любил», — ответил он.

Вишня и Тихауэр больше не виделись. В 2018 году она умерла в возрасте 100 лет. В тот последний день, перед тем как Вишня вышел из ее дома, она попросила его спеть ей. Он взял ее за руку и запел венгерскую песню, которой она обучила его в Освенциме. Он хотел показать ей, что не забыл слова.

Оригинальная публикацияLovers in Auschwitz, Reunited 72 Years Later. He Had One Question. Was she the reason he was alive today?

Источник: https://lechaim.ru/events/the-new-york-times-oni-polyubili-drug-druga-v-osventsime/

ПОЧЕМУ НЕПРЕМЕННО РАЗРУШЕНИЕ И ИЗГНАНИЕ?

ПОЧЕМУ НЕПРЕМЕННО РАЗРУШЕНИЕ И ИЗГНАНИЕ?

Р. Яаков Фильбер

Всевышний сказал Йехезкелю (18:23): «Разве Я хочу смерти нечестивого, – слово Г-спода Б-га! – а не того, чтобы обратился он oт путей своих и жив был»? Из этого мы учим, что наказания с Неба не являются местью. Их цель – не причинить человеку боль, а служить средством воспитания, чтобы помочь человеку исправить искривленное.

Но если так, то возникает вопрос: почему из всех наказаний, находившихся в распоряжении Высшего Управления, в конце эпохи Второго Храма было избрано наказание разрушением Храма, упразднением Иудейского царства и изгнанием Израиля из его Земли? – Как мы говорим в молитве: «Поскольку мы согрешили, мы изгнаны из нашей страны и удалены от Земли нашей»!

Казалось бы, Высшее Управление могло оставить Израиль на их земле и там накладывать на них иные наказания – голод, мор, меч и т.п. Почему изо всех наказаний было избрано именно наказание разрушением и изгнанием? Ответ на этот вопрос даёт рав Авраам Ицхак Кук в своей книге [комментариев к Талмуду] «עין איה».

Он объясняет там, что Высшее Управление наказало народ Израиля разрушением национального центра (Храма) и изгнанием Израиля из его Земли по той причине, что изгнание – единственный вид наказания, способный излечить недуг, поразивший еврейский народ. Почему так? Наши мудрецы благословенной памяти передали нам, что грехом, причинившим разрушение Второго Храма, была «напрасная ненависть». Этот грех пустил глубокие корни и распространился во всём народе – так, что не было иного пути выкорчевать их, кроме как рассеяв народ в изгнании, разрушив все старые формы, так чтобы целое распалось на единицы. И тогда каждый по отдельности сможет исправить себя, свои пути и свои поступки. А потом, когда изгнанники будут собраны в своей Земле, будет построен новый центр – теми, кто очистился в котле изгнания. Ибо до тех пор, пока действуют старые рамки взаимоотношений, будут оставаться в силе и все дефекты их поступков и качеств, не исчезнут те же злые нравы, что были в поколении разрушения.

В свете этого объяснения рава Кука, мы должны видеть в напрасной ненависти злокачественную болезнь, разрастающуюся и грозящую охватить весь народ в целом. Поэтому необходимо удалить её оперативным путём. При таком взгляде на положение дел, можно сказать, что просьба рабби Йоханана бен Заккая: «Дай мне Явне и ее мудрецов» — без всякой попытки удержать то, что есть [Йерушалаим], — была не простой уступкой реальным возможностям [что попросив больше, он рисковал бы не получить ничего], а выражала собственно план рабби Йоханана бен Заккая. Подобно тому, что соглашаются на удаление злокачесвенного образования, чтобы спасти всё тело.

Чтобы понять объяснение рава Кука, что наказание разрушением и изгнанием было единственной возможностью исправить грех общества, можно добавить следующее. Фактически, у Высшего Управления не было выбора. Даже если бы оно пожелало оставить народ на их земле и наказывать их там, это не помогло бы – вот по какой причине. Грех, за который разрушен Храм, состоял в напрасной ненависти. Суть этой ненависти объясняет НЦИВ (в предисловии к комментарию к книге Берешит). Он пишет, что люди того поколения «были праведны и добродетельны и усердно занимались Торой, но только не были прямодушны в мирских делах. Поэтому, из-за напрасной ненависти, которую они испытывали в сердце друг к другу, они подозревали того, кто вёл себя не так, как по их мнению следовало бы богобоязненному человеку, — подозревали его, что он сектант и еретик. И дошло до разрушения Храма».

Если мы вникнем в слова НЦИВа, мы увидим, что подозреваемые не были злодеями. Напротив, они были богобоязненны, и соответственно вели себя в своей повседневной жизни. Но их богобоязненность не соответствовала понятиям подозревавших. И ввиду этого различия, подозревавшие позволяли себе ненавидеть их. Ибо каждая группа считала, что истина – только у нее, а все остальные ошибаются и грешат. В ситуации, когда люди думают так, если бы все рамки общественных отношений оставались бы на своих местах, и Всевышний – вместо того, чтобы разрушить и изгнать – наказывал бы народ Израиля голодом или эпидемией и т.п., оставив их на своей земле, — исправило ли бы такое наказание грех ненависти? Ни в коем случае! Напротив, все эти наказания только отягощали и обостряли бы ненависть. Ибо каждая группа указывала бы пальцем на другую и говорила бы: из-за вас свалилась на нас эта беда! Так что наказание не только не исправляло бы греха «напрасной ненависти», но только усиливало бы его. Поэтому у Высшего Управления не было иного выхода, кроме как рассыпать старые группы и изгнать Израиль из его земли. Тогда народ может отстроиться заново. Как написал рав Кук: «И потом, когда изгнанники будут собраны в своей Земле, будет построен новый центр – теми, кто очистился в котле изгнания».
«И тут сын спрашивает»: чем же помогло изгнание, если и сегодня, когда мы возвращаемся из изгнания, нас раздирают споры?! На это есть два ответа. Во-первых, возможно, нынешняя ненависть – далеко не та, что была перед разрушением. И во-вторых, возможно, что именно это имели в виду наши мудрецы благословенной памяти, сказавшие, что избавление (геула) может прийти и без того, что Израиль предварительно совершил тшуву, — когда наступит намеченный срок. [Пророк Ишайя (60:22) завершает пророчество о предстоящем избавлении словами: «Я, Г-сподь, в назначенное время ускорю это». Мудрецы толкуют противоречивый оборот: «в назначенное время ускорю» как двоякую возможность – ускорю, если заслужите, а если нет, то — в назначенное время]. Это соответствует сказанному (Йехезкель 36:24): «И возьму вас из народов, и соберу вас из всех стран, и приведу вас в землю вашу». И только потом (там же 25-26): «И окроплю вас водою чистою, и очиститесь вы от всей скверны вашей … И дам вам сердце новое». Т.е., очищение от недостатков может прийти после собирания изгнанников. И я молюсь всей душой, чтобы всё это осуществилось с нами – вскорости и в наши дни!

Источник: http://machanaim.org/holidays/tzomot/av9_5.htm

Это единственная страна ….

Это единственная страна ….

Это единственная страна, где взрывались ракеты из Ирака, катюши из Ливана, террористы-смертники из Газы и снаряды из Сирии, а трехкомнатная квартира все равно стоит больше, чем в Париже…

Это единственная страна, в которой мужчина в расстегнутой рубашке с пятном — уважаемый министр, а человек в костюме с галстуком рядом с ним — его шофер.

Это единственная страна, где нет проблем добыть компьютерную программу управления полетом космических кораблей, но нужно ждать неделю, чтобы вам установили стиральную машину. И только в этой стране существует единица времени, которая называется «Я буду между девятью и шестью».

Это единственная страна, где 60-летние все еще ненавидят командира отделения с курсов молодого бойца…

Это единственная страна, где у матери младшего сержанта есть номер телефона командира взвода — чтобы присмотрел, если что…

Это единственная страна, где можно узнать о ситуации с безопасностью по песням на радио…

Это единственная страна, в которой богатые — левые социалисты, бедные — на правом капиталистическом фланге, а средний класс оплачивает все.

Это единственная страна, где на первом свидании девушку спрашивают, где она служила в армии, и выясняется, что она была в более боевом подразделении, чем вы.

Это единственная страна, где между самым веселым днем и самым грустным ровно шестьдесят секунд.

Это единственная страна, где большинство людей не могут объяснить, почему они живут именно в ней, но у них есть множество причин, по которым невозможно жить в другом месте.

Это единственная страна, где то, что вы ненавидите политиков, ненавидите чиновников, ненавидите ситуацию, ненавидите налоги, ненавидите качество обслуживания и ненавидите погоду, — это признак того, что вы ее любите.

Эфраим Кишон, писатель, драматург и журналист.

Четыре мифа об ультраортодоксах

Четыре мифа об ультраортодоксах

Ева Левит

Чудовищные потоки грязи в адрес тех, кого уже давно окарикатурили и отождествили с образом «врага», начинают бурлить у нас, как правило, в связи с очередными выборами и дележом государственного пирога.

Это, кстати, очень известный политический прием. Еще знаменитый древнегреческий мыслитель Фукидид — собственно, основатель истории как науки, указывал на многочисленные случаи того, что сегодня называется «демонизацией» противника, в древнегреческой политике.

Существует устойчивое убеждение, что ультраортодоксы сидят у остальных на шее, высасывают чужие налоги, учатся в своих йешивах бесплатно, в то время как остальные студенты — на свои или родительские кровные.

А на самом деле?

МИФ №1: Ультраортодоксы живут на чужие налоги, а сами не работают.

Ортодоксы работают. По данным Центра Тауба, уровень занятости среди мужчин в 2011 году соответствовал уровню 1992 года – около 48 процентов. А среди тех, кто имел академическое образование – 71 процент.

Скорее, следует озаботится тем, что среди них лишь четверть из тех, кто начинает учиться, получает степень. А значит, в итоге им остаются лишь низкоквалифицированные работы.

Неработающих мужчин, действительно, хватает. Но содержать семью тогда приходится не на средства налогоплательщиков, а за счет каторжного труда женщин, которые при этом и платят налоги. Естественно, за вычетом льгот по числу детей – но это относится к любой другой многодетной семье, в том числе  совершенно светской.

К тому же многие ультраортодоксы почитают за долг  волонтерский труд, поэтому их много в больницах, центрах скорой помощи, благотворительных столовых… В одной только Службе скорой помощи их до 40 процентов персонала — по данным пресс-службы этой организации.

МИФ №2. Бесплатный рай для дармоедов

Даже детские сады (в отличие от государственных), а также начальная и средняя школы, религиозным влетают в копеечку. Не говоря уже о йешивах.

За каждого школьника в ультраортодоксальном учебном заведении надо заплатить 400 — 500 шекелей в месяц. Это – не считая оплаты экскурсий (от 200 до 400 шекелей 2 – 4 раза в год), школьных мероприятий, например, выездов всем классом (от 400 до 800 шекелей один – два раза в год), и т.п.

Когда мальчик поступает в йешиву, родители начинают стонать еще больше: учеба стоит от тысячи до полутора тысяч шекелей в месяц. Умножаем на 12 месяцев (а каникулы в йешивах только 3 недели) – получается от 12 до 18 тысяч шекелей на ребенка. А если их в семье пятеро?

Это не считая дополнительных затрат на транспорт (а иногда приходится ездить на поезде, так что уходят еще сотни шекелей на билеты).

Плюс расходы на питание. То есть, детей, конечно, в йешивах кормят, но родители все равно подкидывают им еще по паре сотен в месяц, если захочется чего-то еще.

Школьная форма — это не дешевые футболки в стиле «пять за сто», которые можно купить в любом специальном магазине. Нет, это белоснежные рубашки, по цене от 50 до 120 шекелей за единицу (а если их нет в достаточном количестве на каждый день, то изволь еще добавить денег на стирку, ибо в общежитиях, где обязаны жить йешиботники, бесплатно не стирают). Это черные костюмы, от 300 до 1000 шекелей за единицу (на будний день, и отдельно на субботы и праздники). Это шляпы, по 350 — 1000 шекелей за единицу. Это талиты, по 80 шекелей. В этот набор входит и обувь (только черная, включая шнурки и подошвы), носки, белье, очки, часы, рюкзаки…

Для девочек история попроще, но и это — полная школьная форма (рубашка и юбка), чулки, закрытая обувь. Свитера – только форменные.

А «учебники»? То бишь толстенные фолианты: Мишна, Талмуд, «Шульхан арух» — каждая книга стоит по сотне с лишним, и на каждый год новый набор.

В общем, если в семье 10 подростков, ее расходы только на их учебу составят 150 тысяч шекелей в год.

МИФ №3: Каждому – свое?

«Ну и черт с ними, сами виноваты, раз выбирают такую жизнь!» — скажет кто-то, выходя из магазина с мясом подешевле, к которому давно привык.

Увы, наличие свободы выбора в данном случае весьма спорно.

Эти люди рождены и воспитаны в определенной системе. Они искренне верят, что иначе нельзя! И готовы на жертвы ради поддержания принятой в их кругах нормы.

Что означает в данном случае эта жертва?

Работать, как проклятые, во всем себе отказывать, не ездить в отпуск, носить одежду со вторых рук. Ютиться по 8 — 10 человек в одной комнате – например, в религиозных кварталах Иерусалима так живут сплошь и рядом.

Чтобы продержаться — одалживать, одалживать и одалживать. К счастью, в их распоряжении не только банки, но и так называемые «гмахи» (сокращение от «гмилут хасадим» – «оказание милости») – места, где можно позаимствовать на время сумму денег или необходимые вещи. Ссуды там беспроцентные, это плюс, но много не дадут. Иногда тысячу, иногда пять. И отдавать их все равно придется – это не подарок, а вспоможение до поры до времени.

Несмотря на это, многие ортодоксы отделяют до 20 процентов от своих заработков на благотворительность – чем не налоги?

В любом случае, это сугубо их, локально-общинное дело, которое не относится к государственной налоговой системе.

МИФ №4: ультраортодоксы не служат в армии

Служат, конечно. Не для них ли в армии введены особо продвинутые уровни кошерного питания? Хотя, действительно, многие получают отсрочки и освобождения, но сейчас «черных кип» в армии – уже более 10 тысяч. Не считая резервистов. А еще эта статистика не учитывает… хабадников! Так как они все время служили, ибо Любавичский ребе велел им это делать еще в 1967 году.

Если уж на то пошло, светских уклонистов от армии не меньше, чем религиозных. Только друзы проявляют высокую гражданскую сознательность – в их общине служат 80 процентов молодых людей, у всех остальных секторов в последние годы меньше, по данным официальных армейских сайтов.

Да и новые квоты призыва для этой категории призывников, вокруг которых поднят такой шум, не сильно изменят общую картину, кто бы их не устанавливал, хоть правительство, хоть Кнессет, хоть коалиционные соглашения.

Вообще, корень непонимания в том, что ультраортодоксы — это слишком общее понятие. А ведь среди них много разных групп:  например, если гурские хасиды не пойдут в армию ни за что, то другие готовы с этим согласиться. Отсюда — и раскол внутри партии «Еврейство Торы».

Конечно, среди ультраортодоксов тоже встречается жуткое быдло. Есть и лгуны, и иждивенцы, и притворщики, и насильники, и воры. Но и таких – не больше, чем среди всех остальных.

Так что не надо обобщать. Человек, который скажет, что ультраортодоксы — «враги», потеряет человеческое лицо.

Источник: https://detaly.co.il/chetyre-lzhivyh-mifa-ob-ortodoksah/?