Авторизация

Суд над Иисусом. Еврейские версии и гипотезы

Суд над Иисусом.

Еврейские версии и гипотезы

Михаил Хейфец

 

 

 

Почему написалось это эссе?

Иисуса Христа не было. Никогда не было.

А что было? Мифология, фольклорный образ, сочинявшийся «евангелистами» (тоже вроде бы мифическими фигурами). По шаблонам древних бродячих сюжетов об умирающих и воскресающих идолах (Осирис, Адонис и пр.)

Моих современников по этой вот схеме выучили в школах, ВУЗах и аспирантурах.

Попытка любопытствующего отрока из ленинградской десятилетки сконструировать гипотезу, мол, какие-то эпизоды евангельского сюжета могли происходить и в реальной истории, подстрекнула учительницу истории на партийный отпор провокатору. Я будто бросил под ее урок идеологическую бомбу! Я-то честно не понимал, почему предположение об историчности образа Иисуса так пагубно для идеологии, в которую по-юношески вполне тогда верил… Вольные домыслы вроде не должны были повредить Вечному и Всепобеждающему Учению, а — вот поди ж… Я был представлен классу почти троцкистом! Но из-за чего «библейская критика» (а я уже успел узнать, что сочиняли ее не классики диалектического и исторического материализмов, а напротив, поносимые в наших книжках их оппоненты, субъективные идеалисты типа Бруно Бауэра или иудушки-ревизионисты, политические проститутки, вроде Карла Каутского — много лишнего мы тогда знали, как вижу сегодня задним числом!), так вот, почему эту «библейскую критику» нам положено воспринимать как Писание, вплавленное в единый священный слиток с нетленными томами Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина?..

Зимой 1964 года (мне 30 лет уже исполнилось!) «свершилось страшное»: приятель, доцент ЛГУ Вячеслав Зайцев (автор гипотезы «Космические пришельцы — пращуры современной цивилизации», если кто ее помнит), возвышаясь в полный рост, не смог удержать торжествующей улыбки (деталь запомнилась!). Он подарил мне переводную (с итальянского) книгу по истории религии: ее автор, либеральный еврокоммунист Донини, обмолвился одной фразой, мол, историческое бытие Христа у них, в компартии Италии, — слушайте, слушайте, слушайте! — считается теоретически допустимым. Какую революцию озвучило эта идея в питерской университетской публике! Значит, коммунистам, размышлять об историческом существовании Иисуса уже дозволено?!

…И — вопрос, к которому веду моих читателей с первой строки: почему тогдашнее наше начальство столь ретиво отвергало исторические свидетельства относительно живой фигуры Иисуса Христа? Дозволялось же нам признать земное бытие других пророков мировых религий — Будды, Мухаммеда, даже мексиканского Кельцалькоатля разрешали считать действовавшим в истории лицом. А вот Иисуса предписывали принимать как языческого идола, вроде, повторюсь, Осириса или Адониса…

Сегодня ответ видится мне таким: исторический Иисус казался столь неприятен начальникам, потому что — в отличие от Мухаммеда или Будды — был арестован по политическому обвинению. Он был осужден военным трибуналом. Приговор привели в исполнение немедленно. Персонаж такого, более чем современного для России сюжета, вернулся в историю, опозорив палачей, сметя с лица Земли империю, сверхдержаву, владычицу полумира. Вовсе не религиозные, мистические и эзотерические эпизоды Евангелий раздражали, по-моему, партийных идеологов. «Видений» хватало и у Мухаммеда, и у Будды! Нет, Бога для этих, по-своему вполне образованных и самоуверенных «Берлиозов» не существовало, Булгаков эту их духовную наглость уловил в воздухе эпохи… Они искренно веровали: «Человек может все! Долой, долой богов!» Но возможность не мистической, не Божественной (т. е. как бы для них и вовсе нереальной), но настоящей, земной, исторической победы — победы особо опасного государственного преступника, казнимого Властью оппонента, торжество Распятого над Силами земных тронов — вот этот исторический прецедент чудился им пугающим предупреждением. (Вырвалось в конце 80-х гг. у одного митрополита — а мы знаем, кто и по каким приоритетам отбирал священников в митрополиты! — вырвалось, когда его спросили на Западе, что чувствует иерей в дни начавшегося возрождения церкви: «Но было же сказано: „И Врата Адовы не одолеют ее“!»). Конечно, я могу ошибаться, но сегодня мне видится: «благая весть» об историческом торжестве Духа, Истины над властью, над деньгами, над мирской славой и всеми подобными благами, она подсознательно, непонятно для них самих, страшила начальников. «Аннушка уже пролила свое масло»?..

Говорите что угодно дурное про генсеков и идеологов, спорить не могу, но звериный инстинкт, но вот чутье опасности, истинной, хотя пока и невидимой, оно наличествовало у вышних лидеров КПСС!

* * *

Убедительность «библейской критики» в глазах интеллигентных молодых людей моего поколения (не только советских молодых людей, особо подчеркиваю) покоилась на ее неопровержимой научной логике. Напротив, версии, излагаемые в Евангелиях, смотрелись нами как романтическая легенда. Судьба и проповедь Иисуса не вписывались в «нормальную» житейскую модель, которую только и способно было усваивать сознание, душа идеологизированных обывателей XX века. В преданиях про евангельского персонажа все виделось не таким, как «положено быть в жизни», как то, что мыслилось нами единственно реальной субстанцией в реальной истории.

Наиболее уязвимыми казались вовсе не чудеса, совершавшиеся Иисусом, не мистические исцеления, как это может показаться сегодня. Чудеса находятся вне сферы анализа у личностей образованных, о них как бы не положено им размышлять. В толпе — напротив — чудеса вызывают преклонение, и после карнавала российских ведьм и астрологов, целителей и магов 80–90-х гг. вряд ли нужно это особо доказывать. Чудеса толкуются моими учеными коллегами (филологами, историками, да и философами тоже) по такому профессиональному штампу: это варианты либо неких фокусов, либо бродячие мировые схемы, фольклорные притчи и сказки. Фантазирующие сказители всюду и всегда сочиняют нечто вот «эдакое», чудесное, необъяснимое, евангелисты просто не явились из этого ряда исключением…

«Библейскими критиками» второй половины XIX-первой половины XX веков остроумно, с публицистическим смаком приводились в параллель к Евангелиям шумерские, вавилонские, египетские древние сюжеты… Мол, разные народы сочиняли примерно одно и то же, друг у друга заимствовали. Зато чисто исторические сюжеты, зато моральные сентенции евангельских притч — вот на них-то были направлены скальпели многих скептических умов, анализ «христологов» (вторую партию в этом оркестре исполняли массовики, «научные атеисты». Преподавалась тогда в наших вузах и техникумах дисциплина с таким небезинтересным названием).

Вот, скажем, в Евангелиях говорится, что Синедрион осудил Иисуса в ночь Седера, в ночь наступления еврейского Песаха? Да? Так? Но, товарищи студенты, провести судебный процесс в Пасхальную ночь — это же абсурд, это акция, процессуально запрещенная еврейским законодательством. Значит, судилище в принципе не могло иметь места… Никак! Значит, все выдумали, причем плохо выдумали, недостоверно, с кондачка, уши неудачливых сочинителей из текста и торчат… Или — почему в тексте названы имена двух первосвященников Храма (Каиафа и Анна), хотя по смыслу термина ясно, что первосвященник мог быть один? А? Не можете ответить?

Или — вот более сложная проблема на закуску: почему, осудив Иисуса на казнь, религиозные судьи Синедриона передали этого смертника для нового процесса — римскому прокуратору? Что, одного смертного приговора для казни уже недостаточно? Нужен другой, причем иноземный?

…Особенно неправдоподобными смотрелись нами, юными «интересантами», эпизоды Евангелий, связанные с предательством Иуды. Почему в процессе опознания Иуда целовал Иисуса на глазах у храмового оперотряда? Если популярного проповедника возле Храма видели и слышали толпы народа, то храмовая охрана наблюдала и слышала смутьяна Иисуса в первую же очередь — ей это положено по должности! Зачем же стражникам понадобился столь диковинный способ опознания, причем прямо на местности? И почему Иуда выбросил жрецам Храма обратно 30 серебренников — положенную плату за предательство? За деньги он и продал Учителя (папа Лев Великий писал: «Он предал Христа по причине жадности к деньгам»)? Но главное, но самое невероятное: почему этот предатель из предателей удавился — еще до казни рабби? Вот уж что совсем не походило на нормальное поведение «стукача», хорошо знакомое советским людям…

Да, имелись основания у советских юношей и девушек довериться начальствующим наставникам в непререкаемом мнении, что Евангелия суть выдумки, изготовленные по языческим шаблонам древними фантазерами и дилетантами.

Уязвимость евангельских сюжетов заключалась и в уникальности доступных нам исторических источников. «В Евангелиях сказано? Это и есть все ваше „свидетельство об Истине“? Ладно, а где иные доказательства истинности? Возникновение исторического феномена, вроде мировой религии, — оно никем из современников не было отмечено? Это в пору-то имперской римской цивилизации, на пике латинской культуры?.. А вам известно, товарищи студенты, вековое юридическое правило: „Один свидетель — не свидетель“? Разве жизненный опыт вас самих не выучил, что одному свидетелю, даже искреннему и честному, доверять никак нельзя: он может обмануться сам и искренно обманет вслед себе и всех других…»

Отступление: О МОРАЛИ В НАУКЕ И «ИНТЕРПОЛЯЦИЯХ»

Сторонники традиционного христианства иногда все же возражали «библейским критикам»: но евангельские сюжеты, хоть кратко, но упомянуты в важнейших исторических трактатах первых веков н. э. — в сочинениях Иосифа Флавия и Тацита.

На этой-то делянке «библеисты» и резвились, побивая церковников всех времен и народов! Они доказывали, что абзац про Иисуса у Иосифа Флавия (1) (да и у Тацита тоже…) был сфальсифицирован, что он есть не что иное, как позднейшая интерполяция (вставка) монахов-переписчиков, вписанная через века в оригинальный текст. Ортодоксальный иудей Флавий никак не мог писать об Иисусе с благоговейным пиететом (и даже просто с уважением, как Тацит) (2), с каким сей исторический персонаж был представлен в монашеских копиях их сочинений… Все это подделка! (А поскольку с препарированием историческим источников мы сталкивались ежедневно, то легко верили, что и в старину с текстами проделывали те же операции).

 

…Как правило историки науки не интересуются добросовестностью или моральностью тех или иных авторов изучаемых текстов. Не потому, что проблем с моралью или подделками в науке не существует — как и в искусстве, здесь трудится множество прохвостов! Но рассуждения на тему о «честности ученого» почитаются почти бесполезными, просто бессмысленными. Убедительные рассуждения любого историка науки о моральности объекта его изучения (ученого, «открывателя знаний») неспособны ничего добавить к сумме имеющихся фактов… Ибо истории науки известны честнейшие исследователи, которые успешно водили за нос абсолютно всех — начинали с себя, а потом от души, сами того не ведая, надували остальных… И наоборот, известны морально, мягко скажем, ущербные деятели, которые творили подлинно великие открытия — Галилей, а недавно, в ХХ веке, Гейзенберг или Шредингер… Как говорила некогда актриса Раневская, «талант, он как чирей: на любом заду вскочит». И потому в науке давно установлено: интересен лишь один-единственный факт — объективная возможность повторить результаты исследования, где угодно, кем угодно и независимо от автора. Если у других получился тот же результат, что у открывателя, тогда он коллега из числа первых в ремесле. Не получается? Не взыщи, господин NN, никакая личная честность и порядочность не поможет тебе добиться признания в научном мире.

Оказалось однако, что в принципе верный постулат — в некоей особой области, в сфере общественных наук приводит к принципиальным просчетам. Наши современники нередко просто неспособны вообразить, насколько изучаемые «источники» прошлых лет сочинялись на фундаменте иных профессиональных аксиом, творились людьми, относившимися к материалу, к работе, принципиально иначе, чем делают сегодняшние эсэнэсы и эмэнсы. Скажем, наши современники интуитивно рассматривают работы далеких предшественников — хронистов, историков, бытописателей прошлого — будто «старики», вроде какого-нибудь Нестора, фиксировали или выявляли для нас, будущих читателей, некую историческую правду… Но старые авторы руководствовались законами, «ими самими над собою признанными» (А. Пушкин) и не считали серьезной задачей фиксацию на папирусе, пергаменте или на бумаге «исторической правды». (Вообще, господа, «а что есть истина?») Они творили «ОБЩЕСТВЕННЫЕ ДОКУМЕНТЫ», они записывали — в той или иной форме — аргументы для обоснования чьих-то прав — своей династии, своей общины, племени, веры. (Если ж это были не хронисты или историки, а, скажем, теологи, богословы, те и вовсе не искали никакой истины, они знали ее заранее, изначально, согласно догматам религии. Исследование творилось для обоснования, уточнения, иногда для украшения заранее ясной для самих себя цели работы).

К чему я клоню? Монахи, переписывавшие для библиотек книги Тацита и Флавия, не считали важной нормой точное воспроизведение «несвященных текстов». Это ведь была для них не Библия, не Евангелие, вообще не Откровение — не тексты, вдохновленные Богом… И если, например, свидетельство о Христе некоего иудея, тем паче язычника казалось написанным без должного пиетета или без знания евангельской фактуры, переписчику разумным виделось (нравственным тоже) подправить этого хорошего, но несведущего в истине нехристя… Монахи действительно вписывали в чужой текст свои вставки: спорить с «библейскими критиками» невозможно. Но факт, что веками в десятках, в сотнях копиях переписывались книги Флавия и Тацита (а ведь надо было потратить на работу годы жизни, не говоря уже о средствах, требовалось заколоть целое стадо монастырских баранов на пергамент… И — переписка книг выключала из жизни монаха самые ценные для монаха часы, время дневных молитв: для записей полагалось использовать все светлое время суток), уже один сей факт убеждает: не стали бы церковники заниматься столь изнуряющим делом, если бы имя Иисуса изначально в текстах как-то не упоминалось… Работа современного исследователя состоит не в том, чтобы отвергнуть имеющееся содержимое, а в выявлении вариантов, последовательно возникавших редакций старинных текстов.

Монашеские («с лучшими намерениями»!) «поправки» дали, однако, острым на язык и хватку скептикам 19 века возможность утверждать, что любые, кроме евангельских, упоминания об Иисусе в исторических документах суть «интерполяции». Скептическое предположение почиталось первой, хотя необходимой стадией дальнейших филологических штудий. Когда же для анализа оставались лишь евангельские рассказы о событиях I-го века н. э., в их текст запускали тонкие инструменты изощренного логического анализа, и клинками сверкающих, многоглаголивых, но по сути-то бесплодных умов вскрывались всякие противоречия, евангельские антиномии, «невозможности»… И дерзкие авторы делали публичные заявления о фальшивости «священных» текстов, и — что скрывать? — намеченная и модная в нашу эпоху, скептическую и изверившуюся в добре, цель, она достигалась. («В Евангелиях тексты сфальсифицированы корыстными монахами для обмана народов в их эксплуататорских целях»…)

* * *

…Когда бывшие советские люди попадают на землю, по которой две тысячи лет назад ходил рабби Йешуа из Нацерета, известный под греческим именем «Иисуса Христа из Назарета», в тот город, где этого рабби (Учителя) судили и казнили, то мои земляки начинают некое новое существование — в принципиально новом для себя бытии. Нас вбрасывают в поток сплетенных легенд… Все, кроме старинной земли, — смотрится лепестками невероятных сказаний, все окутано романтично неясным флером и чудится… ну, скажем, «облаками», как выразился бы Лев Николаевич Толстой. Город, в котором живешь и гуляешь, — на деле это не подлинный, старинный Иерусалим, о котором молились веками мои еврейские предки (в настоящем, в историческом Иерусалиме живут сегодня не евреи, а арабы). Сегодняшний еврейский Иерусалим юн, возник менее полутора веков назад, фактически даже Санкт-Петербург рядом с ним — старец… Или вот могила на Голгофе, куда христиане-туристы благоговейно приходят приложиться. Со временем, если захочется, им могут показать еще Голгофу, и кто-то подскажет: а настоящая-то тут… Вот Храм Вознесения Господня на Масличной горе, откуда Йешуа вроде вознесся в небо, — а неподалеку Стопа Господня, про которую говорят, что на самом деле она и есть подлинное место того Вознесения… Вот камера тюрьмы, где сидел Иисус, но захотите — вам покажут и еще одну, и тоже подлинную камеру (внутри Храма Гроба Господня). Что рассуждать о столь далекой древности, когда современная-то история этой страны, города, народа — все чистая легенда, никто не знает, что в ней правда, что присочинено — а ведь связана новейшая история с событиями минувших пятидесяти лет, и многие свидетели пока что живы… Мы, повторяю, пребываем в разреженном и крутящемся вокруг сплошном воздухе легенд и сказаний. Во что вы согласитесь здесь верить, то и станет для вас истиной, чему откажете в достоверности, ну, значит, его и не было вовсе.

 

 

Историку благодатно жить в такой земле: в тумане вер (и сопутствующих суеверий) всегда найдется место для профессионального поиска. Вычленяешь островки реалий, из которых легенды выросли, обнаруживаешь зародыши истин поразительной красоты, порождающие удивительные художественные последствия. Какое это увлекательное место для любителя умственных игр, для искателя истины в катакомбах вечных загадок — город Иерусалим..

Я, например, лишь на склоне лет уверился, что под моим давним, юношеским умствованием об историчности Евангелий лежат факты, основанные на филологическом фундаменте. Убеждал меня, в частности, накопленный за жизнь опыт профессионала-литератора — человека, успевшего все-таки познать, что именно профессиональные сочинители способны сочинять, а что — все-таки сделать не в наших силах. Например, в Евангелии от Марка я открыл поразивший меня эпизод: «Он сказал ученикам: посидите здесь, пока я помолюсь. И взял с собой Петра, Иакова и Иоанна. И начал ужасаться и тосковать. И сказал им: „Душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте“… Возвращается и находит их спящими и говорит Петру: „Симон, ты спишь? Не мог бодрствовать один час?“» (14, 33–37) Никакой сочинитель, по-моему, не мог бы придумать задним числом, через двадцать-тридцать лет, что в беседах между собой апостолы называли друг друга не общепринятыми в миру (в церковной литературе тоже) именами, но другими, еврейскими, данными им их родителями при рождении… Для христианских авторов апостол Петр, конечно, всегда останется Петром. Но… но поскольку последняя фраза Учителя перед арестом была втесана в память учеников, втесана так, как Он ее произнес, ничего не изменили… Эпизод в этом повествовании свидетельствует — для меня, во всяком случае — о подлинности исторического сюжета.

К слову, вот второе аналогичное наблюдение: в Евангелии от Луки Иисус назвал апостола Петра опять же Симоном, предвещая великую судьбу отца церкви: «Симон! Симон! Се сатана просил, чтоб сеять вас, как пшеницу. Но я молился о тебе, чтоб не оскудела вера твоя» (22,31–32). И… И всего лишь через один (!) стих, совсем рядом, тот же Учитель в ином контексте называет ученика — Петром: «Говорю тебе, Петр, не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь Меня» (22, 34–35) Может быть, форма обращения зависела от контекста сказанного?

Глава 1. Первые еврейские легенды об Иисусе: Евангелия

Почему в этом эссе Евангелия числятся еврейскими сказаниями об Иисусе?

Не надо специально оговаривать: тексты этих книг проникнуты сильными и неопровергаемыми юдофобскими мотивами. В конце концов, в Евангелиях церковь почти два тысячелетия и черпала обоснование своей неутомимой и жестокой, иногда безумной юдофобии. Именно в этих текстах. Логично ли предполагать, что подобные сочиненияи могли выйти из-под пера евреев-сочинителей?

Скажу более: я разделяю мнение Жаботинского, что принадлежность любого сочинения к той или иной национальной литературе определяется вовсе не национальностью сочинителя (например, Кантемир не был молдаванским, Фонвизин немецким, Мандельштам еврейским автором, все это — русские писатели), и не языком, на котором автор пишет (сам Жаботинский обычно писал по-русски, но был, конечно же, еврейским, а не русским прозаиком и публицистом). Аудитория, к которой автор мысленно обращается над своей исписанной бумагой, — вот единственное, что должно решить вопрос о национальности того или иного литературного произведения, литературной школы. И значит, для доказательства выдвинутой гипотезы мне потребуется далее доказать вам не только то, что авторы Евангелий — сами евреи (факт по сути второстепеный, да и сама теоремка сравнительно простая, не требующая никакого труда). Нужно решить куда более сложную проблему: доказать, что эти евреи писали Евангелия, прежде всего, для земляков, пржде всего, для евреев…

Для начала решим задачу, как упоминалось, сравнительно простую по сложности: о национальности авторов евангельских текстов.

Согласно ортодоксальному церковному мнению, первым из четырех считается Евангелие от Матфея (церковь датирует его 42–44 годами н. э., т. е. считает написанным примерно через 10–11 лет после предполагаемой даты гибели Учителя). Этим вопрос о национальном происхождении книги «от Матфея» как бы решен единственно возможным образом: неевреев в христианской общине в те годы почти не было (церковная традиция отождествляет евангелиста Матфея с кфар-нахумским («капернаумским» в русской традиции — М. Х.) мытарем, т. е. сборщиком налогов, Левием, одним из двенадцати евреев-апостолов, она же считает, что написал он оригинал своего Евангелия по-арамейски, предназначив его для евреев-прозелитов. (3) У нас нет текста этого оригинала, сквозь века дошел до моих современников только греческий перевод.

(Неэтично не упомянуть, что «библейская критика» не соглашается в вопросе с церковью, считая первым Евангелием не «от Матфея», а другую книгу, «от Марка», и датирует Марка примерно 70–71 гг. н. э. Т. е. по нецерковной версии первое Евангелие появилось в свет уже после гибели апостола Павла (он был обезглавлен примерно в 65–66 гг. н. э.), когда бывших язычников в общине насчитывалось множество… Немногим позже (на несколько лет) датируют «библеисты» появление Евангелия от Луки, спустя несколько лет явлена миру книга от Матфея и лишь после 90-го года возникло последнее Евангелие — от Иоанна.)

Церковная традиция считает евреем не только Матфея, но и Марка, рожденного в Иерусалиме, «по-еврейски именуемого Иоанном», коего апостол Петр в первом соборном послании называет «сын мой». («Библеисты», кажется, с этим не спорят.) Евреем церковь считает также четвертого евангелиста, Иоанна Богослова, которого отождествляет с евангельским евреем-персонажем, апостолом Иоанном, сыном Зеведеевым (информация почерпнута церковью из сочинений святого Иринея, одного из учеников ученика Иоаннова, который писал: «После других евангелистов и Иоанн, что возлежал на груди Спасителя, написал свое Евангелие»). Лишь Луку церковное предание считает неевреем (греком из Антиохии Сирийской), но тот начал повествование таким пассажем: «Как уже многие начали составлять повествование о совершенно известных нам событиях, как то передали нам это бывшие с самого начала очевидцы и свидетели Слова»… То есть Лука сослался на источники своего текста — на единственно возможных в тогдашнем Иерусалиме «очевидцев и свидетелей», т. е. на евреев. (В церковной традиции предполагают, что Лука являлся ближайшим помощником апостола Павла, «еврея из Тарса», как тот и назвал себя в одном из посланий, и «фарисея, сына фарисея», как он же сказал о себе в «Деяниях апостолов»). Кстати, Иоанн тоже отметил, что подробности казни Учителя передал ему свидетель события, и «истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, чтобы вы поверили» (19:35). Таким образом, по церковной традиции, все четыре Евангелия написаны либо евреями, либо источниками для автора послужили рассказы свидетелей-евреев.

Как видите, имеются основание внести Евангелия в число еврейских преданий об Иисусе… Но прежде, чем приступить к размышлениям над текстами, чтобы найти и вторую сослагающую — к кому эти книги были обращены, мне предстоит сделать одну важную оговорку.

* * *

Я еврей. И хотя не принадлежу к иудаистской конфессии (как выражаются в Израиле — «не кипоносец»), не могу (и не должен) воспринимать религиозные тексты так, как их неизбежно будет читать любой верующий в Иисуса человек! («Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать о истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего», — сказано Иисусом в Евангелии от Иоанна (18:20). Как несомненную истину в каждом написанном слове может (и обязан) воспринимать эти, Священные для него книги любой верующий христианин, даже если по профессии он ученый-исследователь.

Я же, конечно, понимаю, что Евангелия писались не с целью помогать нам, историкам — у их авторов были иные, религиозные задачи, евангелисты, прежде всего, описывали Откровение, которое ощутили. Потому мое сочинение, с присущим мне как автору профессиональным скепсисом, сомнениями, параллельными толкованиями текстов, может нечаянно оскорбить чувства верующих (общаясь с религиозными людьми иудейской веры в Израиле, я узнал, насколько болезненно этот слой уязвим, когда кому-то из них покажется, что посягают на основы мировоззрения и мироощущения). Так вот, в последующем изложении не нужно искать намерение кого-то обидеть — его тут не будет по определению… Как человек, лишенный чувственного понимания религозного откровения, я не могу — права такого не имею — судить ни о чем подобном. Моя цель иная: оценить тексты, сочиненные земляками рабби из Назарета, с моей профессиональ-ной позиции, с позиции историка. Т. е. вычленить земную, реальную, историческую основу, никак не касаясь какого-либо религиозного смысла этих текстов.

* * *

Итак, я считаю Евангелия еврейскими текстами не только потому, что они написаны (или были подсказаны автору) евреями. Повторю еще раз: отлично помню их антииудаистский дух, помню, что Церковь черпала в них пафос своей фантастической и алогичной юдофобии. И все же, все же… Эти тексты не только сочинены евреями, но, что, по-моему, куда важнее, сочинялись-то они авторами, прежде всего, для убеждения в Истине своих, т. е. евреев. Своих земляков — ранее других! То есть как раз к иудаистам обращены эти тексты, для них они писались!

(Вспомните евангельский эпизод о некоей сирофиникиянке: «Просила его, чтобы изгнал беса из ее дочери. Но Иисус сказал ей: „Дай прежде насытиться детям; ибо нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам“. Она же сказал Ему в ответ: „…но и псы под столом едят крохи у детей“. И сказал ей: „За это слово — пойди. Бес вышел из твоей дочери“» (Мк 7, 28–29).

Попытаюсь еврейский общественный вектор Евангелий обосновать.

Вот первые стихи первого из Евангелий — от Матфея: «Родословие Иисуса Христа, сына Давидова, сына Авраамова. Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова… Иесей родил Давида царя. Давид родил Соломона от бывшей за Урией… Матфан родил родил Иакова. Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от которой родился Иисус, называемый Христос. Итак, всех родов от Авраама до Давида четырнадцать родов; и от Давида до переселения в Вавилон четырнадцать родов; и от переселения в Вавилон до Христа четырнадцать родов» (1–16) (аналогичное родословие находим и у Луки, но уже не от Авраама, а от от Адама — в главе 3, 23–38. Правда, в родословии от Луки Иисус происходит от царя Давида по другой линии — не от Ровоама-царя, а от следующего сына царя Соломона, от Нафана.)

Согласно же христианскому догмату, Иисус не сын Иосифа. Иосиф, муж Марии, — по крови чужой ему человек («Ангел Господень явился ему во сне и сказал: Иосиф, сын Давидов: не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в Ней есть от Духа святого» — сказано тут же). Какое ж значение для христианского читателя могло иметь родословие ненастоящего отца Иисуса и кому из неевреев на самом деле было важно — происходил Иисус из рода еврейского царя Давида или нет? Но, видимо, это было весьма важно авторам, если с «Декларации наследственных прав» потомка Давидова книга была начата.

Для христианина-нееврея Божий Дух реет, где хочет. Дух Божий сам выберет, кто Ему угоден. А вот для иудея Матфея (по-еврейски — Матитьяху), сочинявшего Евангелия, и для тех, кто слушал его, кого евангелист хотел своим текстом убедить, — аргумент «родословия» являлся наиважнейшим. Машиах (Мессия по-арамейски, Помазанник Божий, по-гречески — Христос), согласно древнему иудейскому предсказанию, обязан произойти из рода царя Давида и даже родиться в том же Бейт-Лехеме, где родился царь Давид. Спаситель обречен родиться в семье, идущей от семени Давидова, — иначе для евреев он не станет Машиахом (по-гречески — Христом). Не станет, даже если про миссию объявит сам Всевышний через Своего ангела! (В Евангелии от Иоанна именно так и описана «распря в народе»: «А иные говорили: „Разве из Галилеи придет Христос? Не сказано ли в Писании, что Христос придет от семени Давидова и из Вифлеема, из того места, откуда пришел Давид“» (7, 41–43).

…Когда вы имеете дело с текстами, над которыми до вас размышляли миллионы заинтересованных умов, практически нет шансов обнаружить нечто новое. И, разумеется, противоречие первых строк Евангелия с фактом рождения Иисуса не от Иосифа, а от Святого духа давно замечено церковью, у нее же имеется и свое толкование этого фрагмента: Мария, мать Иисуса, была родственницей своего мужа, Иосифа, и, следовательно, его род есть ее род тоже, т. е. по материнской линии Иисус именно происходит от семени царя Давида…

Не еврейское вообще-то дело — оспаривать церковные утверждения, тем паче, что как раз в иудаистской традиции богословы работают абсолютно теми же самыми (ныне и христианскими) методами: на каждое изречение письменной Торы (Библии) найдете в Устной традиции массу легенд, «мидрашей», которые уточняют родственные или личные отношения персонажей из письменного источника. Но все-таки, все-таки — почему авторам Евангелий было так важно напомнить читателям про родство Иисуса с царем Давидом? Настолько важно, что они отдали самые важные, первые, «ударные» фразы Евангелий — генеалогическому древу некоего Иосифа, в русской традиции Обручника!

Единственные, кому перечисление этого родового древа могло казаться абсолютно необходимым, — еврейская аудитория евангелистов (для остальных важным считалось — и считается — лишь Божественное происхождение Христа, а не земное родословие от еврейского царя, пусть даже кроткого…)

Еще еврейская деталь, которой продолжен текст Евангелия. Почему необходимо, чтоб Мария родила сына девой? Матфей продолжает: «А все сие произошло, да сбудется реченное Господом через пророка: „Се, Дева во чреве примет и родит Сына, и нарекут ему имя: Емануил, что значит: с нами Бог“ (Исаия, 7:14)». Это несомненный «еврейский след», ибо в той же главе, немногим выше, сказано: «Ангел Господень явился ему (Иосифу — М. Х.) во сне и сказал: Иосиф, сын Давидов! Не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в Ней есть от Духа Святаго. Родит же сына, и наречешь ему имя: Иисус. Ибо он спасет людей своих от грехов их». Т. е. ангел от имени Бога повелел Иосифу назвать мальчика Иисусом (что и было сделано), но никак не Емануилом. Тогда — причем ссылка на текст Исайи? Она ведь относится не к младенцу Иисусу (по-еврейски — не к Йешуа), но к какому-то другому мальчику, к Емануилу…

Для истинного христианина противоречия нет: важна воля Божья, важно, на кого пал выбор Святого духа, а не цитата, пусть из авторитетного еврейского пророка… Но для верующих евреев, впервые слушавших весть из уст Матфея, если рождение Иисуса не предсказано в Танахе (Письменной Торе, т. е. Библии), слова Ангела, хотя бы и передающие прямое повеление Всевышнего — недостаточны и авторитетны — не абсолютно…

Здесь мы наблюдаем чисто еврейский, талмудический феномен — соотношение текста Танаха (Библии) и прямого Божественного повеления (Гласа небес). В еврейской традиции (и только в ней) Тора (Библия) считается авторитетней прямого Гласа небес. В Талмуде имеется примечательная притча на тему: «Во время одного спора раби Элиэзер привел все возможные аргументы в свою пользу, но они не были приняты (другими мудрецами Совета — М. Х.)… Тогда раби Элиэзер сказал: „Если я прав, пусть небеса подтвердят мою правоту“. И тогда раздался Голос с неба: „Что вы имеете против раби Элиэзера? Галаха (религиозный закон — М. Х.) всегда на его стороне“. Раби Иехошуа встал и сказал: „Не на небе она“» (т. е. Тора, Библия, — не на небе, а у них, у мудрецов, в руках. Это цитата из талмудического трактата «Шмот»). Что раби имел в виду? «Раби Йермияху сказал: „Тора нам была дарована на горе Синай. И теперь мы не принимаем во внимание `Голос с неба`, потому что уже тогда было сказано: `К большинству склоняться`“.» (т. е принимать решения по спорным вопросам большинством голосов мудрецов, а не прямыми указаниями свыше — М. Х.). Раби Натан встретился с пророком Элияху (пророком Ильей — в русской традиции. М. Х.) и спросил, как к этому заявлению законоучителя отнесся сам Всевышний. Элияху ответил: «Он рассмеялся и сказал: „Победили меня дети мои“» (трактат «Баво меция», 59б).

То есть прямое указание ангела Господня на избранность Иисуса не считалось бы в среде евреев достаточно авторитетным, если оно не подкреплено цитатой из Письменной Торы, из Библии. Вот почему отрывок из Исайи про рождение «Емануила» показался евангелисту-еврею четко необходимым — вопреки противоречию (в имени рожденного младенца) со словами Ангела-вестника.

 

Я не планирую пересказывать содержание Евангелий. Ибо бессмысленно излагать читателям самые известные и читаемые книги на Земле. Остановлюсь, однако, на важном для меня пункте — на юдофобии евангелистов, казалось бы, опровергающей мой тезис об этих текстах как о «еврейских легендах».

 

 

…Популярный прозаик Израиля Амос Оз опубликовал недавно статью, посвященную визиту папы Римского на Святую землю. Начинается текст с такого эпизода, иллюстрирующего вековые отношения евреев и христиан друг к другу.

«Мои пожилые родственники, проходя мимо церкви, обычно отворачиваются. Наверно, им становится неуютно при виде креста, и они нервничают, заслышав колокольный звон. В детстве я расспрашивал их об Иисусе и получал уклончивые ответы. Реакция моих теток на разговоры о Христе была такой же, как и на разговоры о сексе: почему бы нам не сменить тему и не поговорить о чем-нибудь более приятном?

Мне было восемь, когда однажды, вернувшись из школы, я поведал бабушке, что Христос был евреем. Я ожидал немедленного опровержения, но бабушка печально заметила: „Жаль. Тысячелетиями мы, евреи, только и делаем, что платим за те беды, которые сами на себя накликаем“.

Еще в детстве у меня возникли смешанные ощущения по поводу „нас“ и „них“: я был солидарен с преследуемыми евреями, но и с Иисусом и ополчался против их преследователей — церкви и своих теток. Спустя много лет, в поездке во Францию, я случайно оказался ночью в одном купе второго класса рядом с двумя католическими монашками. Когда я сказал им, что родился и вырос в Иерусалиме, они обеспокоенно переглянулись, и одна застенчиво спросила, не нахожу ли я, что в современном Иерусалиме — как бы это сказать? — многовато евреев. Я сказал, что и я — еврей. Последовало молчание.

Преодолев неловкость, та, что помоложе, сказала: „Он был такой милый… Как евреи могли так с ним обойтись?“ Боль и горе в ее голосе были неподдельными. Я пробормотал, что мне лично не пришлось участвовать в процедуре распятия: как раз в ту самую пятницу у меня был талон к зубному врачу. В эту самую минуту я понял, почему мои тетки не желали вступать в разговоры такого рода.

Чем больше я читаю об Иисусе Христе, тем более склоняюсь к согласию с теми двумя монашками — но только в одном вопросе: он действительно был очень милым. Горькие мысли, которые вызывает его имя у моих пожилых родственников, относятся не к нему, а к его ученикам и последователям. Горечь прежде всего связана с католической церковью, которая тысячелетиями представляла евреев богоубийцами. Какими страшными, отвратительными воображали евреев поколения простых христиан! Люди, способные убить сына Божия, конечно, должны были сами являться богами и демонами одновременно» (4).

Я умышленно привел длинную цитату, потому что трудно рельефней выразить непреодолимость пропасти, что к XX веку разделяла христианский и еврейский мир. С одной стороны, бабушка Амоса Оза — по происхождению еврейка из Российской империи. Обратите внимание, российская по происхождению старушка от малолетнего внука, случайно, под конец жизни, узнала, что Иисус Христос в земной жизни был евреем Йешуа из Нацерета… В их среде никогда о нем не говорили (и о христианстве вообще). Старались даже не смотреть в сторону церкви.

А рядом — монахини, которым в голову не приходит, что симпатичный и вполне интеллигентный господин из Иерусалима может принадлежать к жуткому племени демонов и богоубийц.

Два непересекавшихся мира… И свыше полутора тысяч лет каждый жил абсолютно самодостаточно. Евреи уже к 6 веку создали Талмуд, насчитывавший больший объем текстов, чем тома энциклопедии «Британика» вместе взятые. Потом — едва не каждый год — тысячи лет сочинялись новые книги, комментирующие любой аспект и любой ракурс замкнутого на самом себе талмудического цикла. Знатоки подобной бездны знаний физически не могли бы знать, уж тем более осмыслить гигантскую христианскую цивилизацию, что лежала с ними по соседству, в ближайших городских кварталах, но незнакомую, да по совести — вовсе неинтересную… Они считали христиан, прошу прощения у нееврейских читателей за правду, варварами — с их культом воинской доблести, т. е. узаконенных убийств, с государственной мощью, т. е. прославляемым насилием, с практикой навязываемой чужакам веры… Христиане, в свою очередь, настолько были заняты конфликтами во внутриконфессиональных стычках (между дохалкидонцами и халкидонцами, между католиками и православными, между пртестантами и католиками, между старообрядцами и православными и пр., и пр), что у них не находилось грана внимания к размышлениям и аргументам жалких, пейсатых или часто небритых «осколков навсегда погибшего мира» (А. Тойнби). Кажется, единственным исключением в той и другой общине, единственной группой, где — как правило скрытно, но все же интересовались происходящим на «соседней улице» — оказались мистики. В христианской среде — масоны с их острым интересом к иудейским загадкам, в еврейской — каббалисты с их нетрадиционными методами Богопознания.

Насколько каждый из двух, ориентированных на себя миров был тотально непонятен ближним «соседям» в религиозном географическом пространстве, может оказаться для читателя чувственно понятней, если я приведу еврейский, наш, почти фантастический, по-моему, пример-эпизод. В 19 веке в еврействе возникло движение за Реформу иудаизма (так называемый «прогрессивный иудаизм»). Оно толковало религию как набор нравственных — от Бога — координат, оберегающих общество от гибели, гуманизирующих и облагораживающих все человечество. Так вот, еврейские реформисты предложили коллегам-христианам взаимный компромисс: евреи признают Иисуса величайшим из пророков Божьих, а христиане откажутся от догмата о Богосыновстве. От Святой Троицы то есть. На этом обе религии и сольются в экстазе…

* * *

Христиане и евреи вычеркнули из исторической памяти тот факт, что после гибели Иисуса почти три четверти века обе религии считались близкими общинами одной и той же конфессии. Об этом периоде сохранилось много свидетельств — прежде всего, в Священных христианских книгах.

Подлинный разрыв двух групп начался, по-моему, лишь после 70 г. н. э., когда римские легионы штурмовали Храм в Иерусалиме. Христиане, в вероучении которых говорилось, что Иерусалим за грехи, за отказ иудеев поверить в проповедь Иисуса, обречен на уничтожение — решили не защищать обреченный Богом город и ушли из него (кто за Иордан, кто в Египет). Сторонники защиты города и Храма восприняли их поступок как, выражаясь нынешним языком, — измену родине…

Позже все больше и больше в общине христиан оказывалось прозелитов, бывших язычников, прежде всего, из эллинской диаспоры, и прежний, вполне ортодоксальный иудейский догмат о Йешуа Машиахе, царе иудейском и как таковом — провозвестнике нового мира, с чем другие евреи могли не соглашаться, но никак не представляли его противоречащим основам их веры — он вытеснился в вероучении христиан принципиально новым восприятием Иисуса как одного из воплощений Божества, или, выражаясь в еврейских терминах, как одной из Божественных сфирот (сфер). Вот этот взгляд никак не мог вписаться в схему еврейской ортодоксии…

Но… Как практически разделить верующих, которые уже почти сто лет рядом молятся в синагогах?

Иудаистские законоучители нашли, как казалось, дипломатический выход: они ввели в общее Богослужение новый текст молитвы «шмонээсре брахот», «18 благословений». В ней теперь провозглашалось в 12-м благословении — проклятие еретикам. Поскольку христиане знали, что как еретиков их и воспринимают бывшие единоверцы, они не могли продолжать произносить проклятия в свой адрес и… удалились из еврейских молитвенных собраний. Случилось это в 118 году н. э.

С тех пор христианство сделалось обособленной от иудаизма религией. Взаимное, почти вековое общее прошлое было позабыто — теми и другими верующими.

Историческая амнезия приводила иногда к трагическим, иногда к комическим недоразумениям — с той и другой стороны. Например, насколько известно, христиане до сих пор считают, что Верховный иудейский суд — Синедрион (Санхедрин в еврейском произношении) — признал Иисуса виновным в преступлении, караемом смертной казнью, обвинив в том, что он провозгласил себя Машиахом (Христом), Царем Израиля. Для меня в этом постулате удивительно то, что многие евреи думают так же… Про христиан мне трудно что-либо сказать — по незнанию их общины, но уж насчет евреев я знаю точно: они вполне в курсе того, что «этого не могло быть, потому что не могло быть никак». Лжемессианство по еврейскому закону карается смертной казнью по суду в одном-единственном казусе — если в суде было доказано, что обвиняемый был сознательным жуликом, мошенником, заведомо знавшим, что он плутует и в прямом смысле слова своим «призванием» надувал простодушных единоверцев («Если кто-то скажет от Имени Моего, а Я ему этого не говорил, подлежит смерти»). Но если тот или иной Лжемессия сам верил в свое предназначение, если он обманывался искренно, то наказанию по Закону такой человек не подлежит. Всем евреям известно, что никто и никогда не пытался приговорить (тем паче внесудебно ликвидировать) йеменского лже-Мессию, или Шабтая Цви, или вообще кого бы то ни было из многочисленных лжемессий на протяжении еврейской истории. Особенно это очевидно в наше время, когда поклонники авторитетнейшего из хасидских раввинов, Любавического ребе Шнеерсона, объявили его Машиахом (на каждом углу в сегодняшнем Израиле вы можете видеть изображения покойного ребе с подписью «Машиах, Царь Израиля», мне лично сторонники ребе вручили листовку с обозначенной точной даты — 28 октября 1999 г. — когда ребе воскреснет и вторично явится в грешный мир). Но никому из членов нынешних религиозных судов в мысль не вошло не то что осудить на смерть ребе Шнеерсона за богохульство, но хотя бы словесно укорить его в присутственном месте (в той же синагоге). Юридический прецедент абсолютно очевиден: человек, объявленный своими сторонниками Машиахом, Христом по-гречески, но верящий в свое предназначение — перед Законом не считается виновным. Только Бог может быть судьей в этом вопросе!

Но отчего не приходит в голову, что та же ситуация по Закону работала две тысячи лет назад?

А если не работала? Вдруг две тысячи лет назад норма была иной, и потому Синедрион мог осудить Иешуа за богохульство?

Но все случившееся тогда описано, изложено, причем в обязательных для всех христиан текстах — а читатели будто намеренно ослепли! В «Деяниях апостолов» рассказан следующий судебный прецедент именно двухтысячелетней давности. Первосвященник и его сторонники пытались осудить на смерть апостолов Иисуса во главе с Петром. «Тогда начальник стражи пошел со служителями и привел их без принуждения, потому что боялись народа, чтобы не побили их (стражников — М. Х.) камнями. Приведя же их, поставили в синедрионе; и спросил их первосвященник, говоря: не запретили ли мы вам накрепко об имени сем? И вот вы наполнили Иерусалим учением вашим и хотите навести на нас кровь Того Человека (N. B! — М. Х.). Петр же и апостолы в ответ сказали: должно повиноваться Богу больше, нежели человекам. Бог отцов наших воскресил Иисуса, которого вы умертвили, повесив на древе… Слышав это, разрывались от гнева и умышляли умертвить их (N. B! — М. Х.). Встав же в Синедрионе, некто фарисей, именем Гамалиил, законоучитель, уважаемый всем народом, приказал вывести Апостолов на котороткое время, а им сказал: мужи Израильские! Подумайте сами с собой о людях сих, что нам с ними делать. Ибо незадолго перед сим явился Февда, выдавая себя за кого-то великого, и к нему пристало около 400 человек; но он был убит, и все, которые слушались его, рассеялись и исчезли. После всего во время переписи явился Иуда Галилеянин и увлек за собой довольно народа; но он погиб, и все, которые слушались его, рассыпались. И ныне, говорю вам, отстаньте от людей сих и оставьте их; ибо если это предприятие и это дело — от человеков, то оно разрушится; а если от Бога, то вы не можете разрушить его; берегитесь, чтоб вам не оказаться и богопротивниками. Они послушали его…» (4, 26–40).

Я неслучайно выделил в тексте два стиха. В первом первосвященник и Синедрион предъявляют апостолам обвинение — перечтите сами! — в клевете на Верховный религиозный суд. Клевета состояла в том, что апостолы облыжно обвинили Синедрион в «крови Того человека» (клевета на Верховный суд действительно могла караться смертной казнью, потому такая мера наказания обсуждалась). То есть тогдашний Синедрион считал обвинение себя в судебном убийстве Иисуса клеветническим наветом, заслуживающим смертной казни для говорящих нечто подобное… Но Гамалиил (в Краткой еврейской энциклопедии сказано о нем так: «Гамлиэль… носил почетный титул раббан (арамейское „наш учитель“). Гамлиэль ха-Закен („Старший“) или раббан Гамлиэль I-й… жил в 1-ой половине 1-го века… Автор многих галахических (законодательных — М. Х.) постановлений… Они часто сопровождаются формулой — „для блага человечества“» (5) изложил суду — напоминаю, в первой половине первого века — юридическую норму, которая действует и в наше время. То есть Машиах ли данный человек или нет, знание сей тайны является прерогативой Бога, а не людей, пусть самых авторитетных во Израиле. Попытка вынести по сему поводу конкретное обвинительное решение может привести суд к Богопротивству! Следовательно, Синедрион не вправе по такому обвинению судить никого, и приговор противоречил бы Устному закону. Напоминаю, этот эпизод зафиксирован в авторитетном, Боговдохновенном для христиан источнике. Это читалось всеми людьми, верующими в Иисуса, читалось почти две тысячи лет — и почему-то текст никогда не понимался так, как о судебном казусе там сказано.

…Читая Евангелия, мы узнаем, что христианские проповеди 1-го века произносились апостолами в синагогах по всей периферии Римского мира, что христианство «наполняет весь город» (Иерусалим). Первохристиане упрекают оппонентов, т. е. жрецов Храма, следующим образом: «Вот я сделаю из сатанинского сборища, из тех, кто говорят о себе, что они Иудеи, но не суть таковы, а лгут, — вот Я сделаю, что придут они и поклонятся перед ногами твоими и познают, что Я возлюбил тебя» (Откровение св. Иоанна, 3, 9). То есть Иоанн как бы говорит: вы, слуги Храма, — ложные иудеи, вы ненастоящие иудеи. Его спор с Храмом сводился к вопросу — «кто является евреем»… Весьма близкая тема для сегодняшних израильтян!

Еще отступление: О ЧТЕНИИ ТЕКСТОВ

То, что христиане веками перечитывают свои Священные тексты, но не видят в них написанного прямо смысла — это для меня, сегодняшнего читателя, есть тоже своего рода «еврейский след» в генетике христианского богословия. Это именно наш, еврейский подход: кто же так, т. е просто, как оно написано, читает? Только профаны, только «непосвященные». Искусством является познание в тексте не того, что там написано, это есть самый первый этап познания, но искусство-то сводится к умению вычитать не просто другое, а часто противоположное сказанному, «скрытое», доказать, что в противоположном-то в тексте и замкнут подлинный Боговдохновенный смысл речений…

По-человечески оно так понятно! Ибо прочесть и понять то, что сказано прямо, — такое доступное каждому грамотею. Знатоки же и мудрецы, искусно используя свою фантастическую эрудицию и богатства умственных игр, могут приспосабливать исходный религиозный текст к меняющейся реальности. Только они дали народам шанс выживать, спасали всех, уговорив выстоять в мире как сущности, как «эти», не теряя исходных нравственных и религиозных координат, сцепляющих данное человеческое сообщество. Люди, говорю совершенно искренно, делали великое дело, оберегали духовную традицию — толкуя ее на свой особый лад, помогали спасению всех… Но все же — оставались людьми. И не могла не возобладать гордыня «посвященных в тайну Вечного»: временное, вынужденное, хотя и жизненно необходимое толкование нередко преображалось в их воображении в святое, в вечное Божественное предопределение…

А претензия ограниченного, хотя бы и мудрого человеческого ума на познание Вышней тайны всегда оканчивалось неизбежным провалом — у любого, самого великого человека. Сочиненная аура святости не помогала избежать искажения самой святости.

* * *

Видится, что подлинный слом двухтысячелетней традиции, принципиального отчуждения-враждебности друг от друга иудаизма и христианства — свершился тихо, для современников неосознанно, но в точно определяемой исторической точке. В 1948 году.

Когда были обнаружены и атрибутированы первые рукописи Мертвого моря. И — когда возникло государство Израиль.

Рукописи Мертвого моря вернули взоры христианского мира к его праеврейским основам. В христианской памяти нечто будто обновилось: религия Христа зародилась, оказывается, не внезапно, в потоке вздыбленной неизвестно кем пассионарной волны — нет, уже задолго до Рождества новые нормы вызревали в еврейской среде (Вспомнилось, наверно, что «спасение от иудеев», как определил Йешуа, сказав это некоей самаритянке (Иоанн, 4, 43). Эту новую проповедь готовил, еще до Иоанна Предтечи, некий влиятельный «Учитель справедливости», какие-то его последователи — «Сыны света», от них и до моих современников дошли после 1948 г. первые рукописи…

Христианский мир, потрясенный в своей амбициозной самоуверенности, религиозно надломленный пережитой недавно в самом лоне своем, в сердце Европы, нацистской катастрофой, обратил взор в новых поисках — к первоистокам. В частности, к еврейским старинным рукописям.

Одновременно великая революция произошла внутри еврейства. Называлась она — сионизмом.

Сионизм возник как революционная альтернатива традиционному иудаизму. Великий раввин Саадия Гаон еще в X-м веке провозгласил: «Израиль вне своей веры — не народ». Но тысячелетие спустя сионистская доктрина обозначила противоположный принцип: «Израиль есть народ, и его национальные интересы лежат вне религиозных заповедей». Подлинным добрым евреем, более добрым, чем любые блюстители и хранители заповедей, считался нынче еврей, выполнявший национальный долг. А долг этот определялся решениями национальных, а не религиозных инстанций.

Часто конфликт приводил к необходимости познать и понять — в интересах народа и его государства — фундаментальную логику окружающего океана людских масс (и политиков), исповедывавших иные религии — христианство и ислам. От знания этой социально-религиозной психологии в немалой степени зависело существование и мир и внутри еврейской нации.

Национальным руководителям требовались помощники, способные обозначить и разъяснить для них общие знаменатели всего человечества — а не только своего народа. Подобные «инструменты» познания мира были обнаружены в Израиле. Людям дали реальную возможность работать и исследовать в науке интересовавшие общество феномены, в частности, проблему праотношений христианства и иудаизма.

 

…Когда «русские» евреи явились в Израиль, культурным шоком обернулось для нас принципиальное отчуждение многих слоев здешнего общества от европейской культуры, в оправе который мы выросли в диаспоре. Классическая музыка, живопись, в значительной мере литература и философия в странах европейского Исхода построены на фундаменте христианских ценностей. В Израиле и сами эти ценности, и порожденные ими достижения не то чтобы опровергались, нет, но часто значили совсем немногое. Почти ничего, если правду сказать. Израиль мучился собственными культурными проблемами, необходимостью сопрягать общины евреев, выросших в Европе, с общинами, укорененными в исламской, иногда индийской, иногда африканской национальной традиции. К культурному «салату» непросто было приспособиться с нашим «евророссийским менталитетом»…

Но кто подлинно искал мост к собственному культурному прошлому, тот мог — в потенции — обрести искомые ценности. Ибо в Иерусалиме постепенно обнаружились особые, нигде более в мире незнаемые научные и художественные школы, изучавшие античные связи иудаизма с его «дочерней религией».

Ветры истории забросили в Израиль немало европейских евреев, издавна знакомых (в странах своего Исхода) с христианскими текстами, с их толкованиями и приоритетами, но одновременно изучившими, обычно в Иерусалиме, и тонкие иудаистские концепции. Изучали в нюансах, доступных ранее лишь изысканным знатокам раввинистической литературы («для вкуса» напомню, что знать иврит для подобного чтения недостаточно: даже Талмуд стали переводить на иврит с арамейского языка лишь в наше время — этим занимается знаменитый раввин Адин Штайнзальц. «Новым исследователям» требовалось знание как вышеупомянутого арамейского языка, так и латыни, и древнегреческого, не говоря о многих иных наречиях, на которых писались нужные первоисточники).

Для примера выделю из этой «школы» двух «субъектов», правда — самых примечательных из когорты колоссов, которых мы здесь встречали. В конце 70-х гг. вышла в свет монография профессора Иерусалимского университета Д. Флюссера «Ха-яхадут у-мекорот ха — нацрут» («Иудаизм и происхождение христианства»). Основная идея Флюссера выглядела революционно для традиционного еврейского мировоззрения (надо самому вариться в этой среде, чтобы понять, насколько написанное профессором взрывало то, что накопила за тысячелетия талмудическая традиция — особенно, принимая во внимание, что Флюссер являлся ортодоксальным иудеем, так называемым «кипоносцем», соблюдавшим главные заповеди).

В 1980 г. Давид Флюссер получил высшую научную награду страны — Государственную премию «за открытия в областики иудаики». В своих работах он доказывал, что Иисус ни разу не нарушил и не мог нарушать предписания Галахи и, следовательно, с точки зрения религиозного права всегда оставался правоверным иудеем. В вопросах веры рабби считался революционным радикалом, он призывал к торжеству всеобщей любви, к новой морали, к новому, более тонкому, нравственному сознанию верующих, но идеи эти, хотя и были неприемлемы для тех, в среде коих Иисус преимущественно вел свои проповеди, лежали в русле традиций еврейского богословия того времени. (По мнению Флюссера, лучше остальных христианских мыслителей понимал «голос подлинного Иисуса» русский философ Владимир Соловьев. Впрочем, подробнее о взглядах Флюссера подробно поговорим ниже — идеям профессора уделим ниже целую главу).

Другим великаном, которого я повстречал в Израиле, когда работал в Иерусалимском университете, был профессор Шломо Пинес. Знаток иврита, арамейского, арабского, но и персидского, и турецкого, и санскрита (не говоря, разумеется, о такой само собой разумеющейся подробности, как знание главных европейских языков… Французскую литературу изучал в Женеве, докторскую диссертацию защитил в Берлине — между прочим, при Гитлере, в 1934 г.!). Для Пинеса, казалось, не существовало в науке границ — он мог исследовать Ницше параллельно со Сковородой, а ибн Рушда — в контакте с Фомой Аквинским, обнаружил влияние Маймонида на Спинозу и Канта, наблюдал философские контакты средневековых еврейских философов с христианскими схоластами. Велик был вклад Пинеса и в изучение раннего христианства: знание восточных языков и источников помогало ему обнаруживать свидетельства об эпохе раннего христианства, не прошедшие церковную цензуру, — и он находил подлинные сенсации в восточных документах.

Вот названия некоторых трудов Шломо Пинеса: «Арабский вариант свидетельства Иосифа Флавия и его значение» и «Иудеохристиане первых веков христианства согласно новому источнику».

 

Но главное, что, по моему личному ощущению, помогло моим современникам в Израиле по-новому прочитать, по-новому увидеть подробности знакомых с юности евангельских текстов — постепенное узнавание реальной религиозной атмосферы в еврейской общине, той атмосфере, которая некогда окружала и рабби из Нацерета.

Эпизоды, ранее объявленные в Евангелиях юдофобскими, те, что ставились еврейству в не прощаемую вину мировой христианской массой — здесь, на месте, смотрелись будничными, обыденными, повседневными грехами священнической верхушки — грехами самоуверенных «носителей Божественной истины». Когда кому-то из мудрецов захочется доказывать, что «наш Бог лучше вашего бога», да вдобавок еще видится — и часто не без основания, вот в чем сложность! — что спасает свой народ и веру от смертельной опасности, тогда кажутся допустимыми, простительными любые криминальные действия, любые акции даже против основ собственной веры и морали.

…Могли религиозные оппоненты I-го века провоцировать Иисуса, подведя его под римскую перекладину, как описано в Евангелиях? Почему нет… Могли ли храмовые начальники сотрудничать с римскими оккупантами-язычниками, дабы устранить опасного конкурента, рабби из периферийной Галилеи? Конечно, могли. Состояние зависимости религиозных авторитетов от иноверческих властителей, обычное для еврейского существования, не раз вводило некоторых раввинов в опаснейшее искушение: чужими руками расправиться с тем, кто верил в Бога немного по-иному, чем они сами. Этот соблазн оправдывал преступление даже против единоверца некими Вышними интересами — например, необходимостью спасти народ от совращения, от провокаций врагов, тиранов-убийц. Всегда ведь можно оправдать свою аморальность, «если нельзя, но очень хочется…»

Вот — для примера — несколько аналогичных исторических фактов, известных в еврейской среде.

В начале 19 века в России по доносу некоего литовского еврея был обвинен в государственной измене (случай, аналогичный юридическому казусу с Йешуа) первый из хабадских мудрецов, любаческий (тогда лядский) ребе Шнеерсон, «альтер ребе» («старый учитель»). Жандармы заключили ребе в Петропавловскую крепость. Ложный поклеп сочинил «литвак», сторонник Виленского гаона. (А для полноты аналогии добавлю: от гибели в крепостной камере рабби Шнеерсона спасло чудесное вмешательство «Пилата 19 века» — необъяснимо посочувствовавшего рабби шефа жандармов Александра Бенкендорфа…) Только не вздумайте негодовать на «литваков»: кто-то из любавических хасидов вскоре направил донос аналогичного содержания, но уже против Виленского гаона…

Другой пример: цензуру еврейских религиозных книг при Николае I ввели по предложению еврейских «активистов» («Отделить все нехасидские книги, а остальные безусловно истребить» — предлагалось в еврейском, подчеркиваю, проекте). Цензорами назначили, естественно, раввинов-«литваков» (где ж набрать нужные кадры для чтения на иврите религиозной литературы?). Они, как сказано в одном из источников, «искромсали и испортили множество прекрасных книг (преимущественно хасидских — М. Х.)… не оставили в целости ни одного листа, ни одной страницы, и, к позору нашему, должно признать, что иные раввины вычеркивали каждую непонятную им фразу» (6).

Беспредельная друг к другу враждебность групп религиозного истеблишмента поражает до сих пор светского еврея из России, этакого наблюдателя со стороны. На моей памяти сторонники Гурского ребе, решив, что некое, недостаточно деликатное высказывание авторитетного раввина-«литвака» (Меира Поруша, тогда председателя финансовой комиссии кнессета, впоследствии замминистра строительства от религиозного блока) задели «честь» их рабби, ворвались в синагогу, где рав Поруш вел службу, устроили погром, рава избили, он лег в больницу со сломанным ребром…

Помню, как на одной встрече с «русскими» хабадниками меня поразила прямо огнедышащая ненависть к «кукникам», последователям рава Кука — сторонникам национально-религиозной партии. Что уж говорить об испепеляющей ненависти некоторых религиозников к светским оппонентам (убийство премьера Рабина религиозным юношей — самый яркий пример, но вообще-то фатальная неосторожность, несдержанность в словах, в обычных поступках тоже поражает! А ведь именно религиозным евреям предписано: «Люби ближнего своего, как самого себя» — и «ближним» должен называться не тот, кто с тобой согласен! Такого любить несложно, нетрудно в этих рамках главную Божественную заповедь исполнять…)

Так что на вопрос, возможна ли в принципе версия событий, описанная в Евангелиях, про интриги, про подлости, предательство коллег-раввинов, направленных против Иешуа, — ответ однозначен: конечно, это вполне возможно. Такая версия подлежит объективному рассмотрению, как всякая любая… Иной вопрос — все ли верно было зафиксировано и оценено в событиях их современниками, евангелистами (об этом мы поразмышляем ниже…). Но что объективно служители Храма могли совершить то, в чем их обвиняют авторы Евангелий, — для меня лично, наблюдающего здешнюю пылкую, страстную, нередко несправедливую к оппонентам реальную религиозную жизнь — вне сомнения.

Впрочем, священнослужители любых иных конфессий, попадая в аналогичную с еврейской ситуацию, отнюдь не избегали того же соблазна «единственных хранителей истины» — и поступали с единоверцами по рецептам не Учителя из Нацерета, а по примеру древних храмовых начальников из Евангелий. Напомню некоторые эпизоды истории христианства — уж этих-то история собственного Учителя могла бы хоть чему-то научить… Скажем, казнь англиканами Томаса Мора и иные убийства католиков вчерашними единоверцами в Великобритании… Или — сожжение заживо протопопа Аввакума в России и костры старообрядцев в России, подпаленные недавними единоверцами. Католики? Ну, помянем им Жанну д’Арк, позднее канонизированную католиками же… Да и вообще католические костры для единоверцев, заподозренных в отступлении от буквы веры, полыхали в Европе аж в первой трети 19-го века.

Так что особость ситуации, смертельный грех, в котором обвинялись христианами евреи, заключалась вовсе не в том, что евреи предали в руки язычников для несправедливой и жестокой казни одного из своих земляков-единоверцев. Экое, подумаешь, событие для христианской-то истории… Чудовищное еврейское преступление, по мысли церкви, заключалось в том, что жертвой иудеев оказался Бог, что евреи стали, по выражению Амоса Оза, «демонами и богоубийцами»…

Но в проповеди этой ненависти к богоубийцам, в дикой юдофобии, как раз и рождается у меня самое странное, на взгляд «постороннего», доказательство еврейского происхождения текста Евангелий. Странно, но — тем не менее…

 

Для начала вдумайтесь в смысл традиционного для России, привычного погромного возгласа: «Евреи Христа распяли»! Каждый христианин, даже неграмотный, даже не читавший Евангелий, видел своими глазами иконы с изображением распятия. И часто рядом с Иисусом изображены палачи — и отнюдь не евреи. Римские легионеры. На кресте прибита дощечка, на ней надпись с приговором на латыни: «INRI», т. е. «Иисус Назареянин, царь иудейский». У любого христианина, видевшего иконы, нет поводов для сомнения, кто сделал крест и кто написал приговор на латыни. А у тех, кто читал Евангелия, не могло возникнуть сомнений, что приговорен был к смерти Иисус римским судьей (прокуратором Понтием Пилатом), казнь исполнили римские легионеры, провели ее по римскому обычаю. В Евангелиях про все так и написано, что спорить!

Так почему же римлян никто в богоубийстве не обвиняет?!

Более того: христианские богословы тщательно фиксируют внимание на любых легендах, как-то оправдывающих главного убийцу — Пилата. Он вовсе не хотел казнить Иисуса, это злобные синедрионщики настояли… Казалось бы, с позиции нормальной человеческой логики — уж тем больше вина судьи! Если лично он не заблуждался, если точно знал про невиновность подсудимого, про несправедливость выносимого лично им приговора и все-таки убил… Ну, сами посудите, есть ли для такого судьи оправдание? Для судей Синедриона Иисус хотя бы был противником — отступником там считался, грешником, конкурентом, врагом общественным или личным, не знаю — но потому этих судей можно, нет, не простить, конечно, но понять, понять простые и внятные, хотя гнусные мотивы… Но Пилат, но римские солдаты — им-то проповедь Иисуса ничем не угрожала, у них не имелось с проповедником Единобожия и Любви к ближнему вроде бы никаких земных счетов… Так почему же тот, кто сам рабби убил, даже если не желал его казни, кто трусливо поддался чужим уловкам, почему всегда считается менее виновным, чем подстрекатели. Да что менее виновным?! Почти невиновным… И уже чуть ли не святым!

Я напомню, что решающее участие римского трибунала в судебном убийстве было несомненным. Синедрион просто не мог заставить римского наместника, облеченного по закону диктаторскими полномочиями в провинции, поступить вопреки его воле. Максимум, что было доступно Синедриону (это многократно описано в литературе) — первосвященик мог написать жалобу, донос на неуместное мягкосердечие Пилата цезарю Тиберию… Но опять же, это означало бы, что Иисуса в итоге казнит все-таки римская власть! (Более высокая, общеимперская, а не местная инстанция, но все равно — римская). Издевались над жертвой, «поносили Агнца», согласно тексту Евангелий, римские солдаты, бичевали римские солдаты, делили одежду казнимого римские солдаты (это был гонорар за работу палачей). И ни слова никем не сказано в адрес непосредственных исполнителей судебного убийства, ничего в христианских источниках про них не найдете, даже имен (а ведь упомянуто имя всего лишь раба первосвященника, Малка, который пришел с отрядом арестовать Иешуа и лишился уха «от меча»…) Но все еврейские фигуранты единодушно и на тысячелетия объявлены богоубийцами! Почему именно так?

Как ни парадоксально, но в невероятном на первый взгляд, в тотальном игнорировании роли Рима христианскими богословами сказалось, по-моему, типично еврейское авторство, еврейское происхождение Евангелий.

Чтобы понять парадокс, напомню одну из норм традиционного иудейского права.

Если бодливый бык забодает насмерть обывателя, то законом предписано заколоть животное: оно опасно для людей. Но обвинение в убийстве предъявят в суде, конечно, не быку, а его хозяину. Бык — существо без души, без знания права, и за свое деяние не несет ответственности. Его умертвят не в наказание, а из нужды — для безопасности окружающих. Но перед судьями за неумышленное убийство (или повреждение) человека ответит тот, кто обладает душой и знанием закона, ответит еврей-хозяин, не принявший предосторожности для спасения жизни (или здоровья) другого еврея…

Евреи высокомерно видели в римлянах не людей, а того самого быка. Монотеисты, единобожники воспринимали окружавшие народы, даже самые победоносные и высококультурные, как погубивших свои души идолопоклонников. (Убийственным в поражении от войск императора Тита считалось то, что за грехи Бог предал свой народ в руки «ам шфела», низменного, презренного племени.) Потому в глазах евреев-христиан, т. е. апостолов, евангелистов и их свидетелей, грех за убийство Иешуа не мог лежать на римлянах — как не может грех пасть на быка-убийцу. А вот люди Закона, люди Торы, которые участвовали в сюжете, описанном в Евангелиях, они ведали, что делают, предав единоверца суду дикого язычника. Они и есть лица, отвечающие за суть деяния перед Богом! Независимо от их намерений (как хозяин быка будет признан виновным, даже если точно не хотел гибели соседа от рогов принадлежащего ему животного: заранее должен был обдумать меры безопасности…)

 

Здесь мне кажется нужным немного отвлечься в древнюю историю, чтоб пояснить читателям определенные особенности тогдашней социальной психологии.

Почему римляне I-го века н. э., времен Нерона, а потом Димициана, жутко, кроваво преследовали именно христиан? В принципе религиозные гонения ведь не слишком свойственны языческому миру. Согласно представлениям идолопоклонников, каждый народ имеет собственного бога-покровителя, потому тотем одного народа и не должен считаться богом у другого… В ситуации военного поражения бог униженных не истреблялся вовсе, он лишь включался в пантеон племени-господина, но на правах покоренного, второстепенного божка. Нормы поклонения такому идолу были иными, менее почетными, чем нормы поклонения идолу победителей. Римляне не преследовали евреев за их веру (исключения бывали, но то были репрессии по сути своей политические, евреев хотели «согнуть» по религиозной части тоже, чтоб смирились с законностью чужеземного господства). Юдофобия в имерии, конечно, наличествовала, это я признаю, но носителями злобных юдофобских страстей (а не политического расчета) преимущественно оказывались как раз не римляне, а люди, оказавшиеся в сходном с евреями, полурабском положении (греки, египтяне и пр.). Римских «неграждан» раздражало постоянное еврейское высокомерие: «Почему евреи ведут себя не так, как все?»

Самоощущение единственных носителей истинной веры, веры в Единого Бога, придавало тогдашнему еврейскому поведению, даже вопреки субъективным желаниям самих людей, особую внутреннюю независимость. Она раздражала, прежде всего, других «зависимых» (помните, как в «Камо грядеши» Г. Сенкевича евреи, подданные императора, отказываются стать перед Нероном на колени? Они согласны выполнить любой приказ владыки Рима — но встать на колени перед ним не могут: это им разрешается делать только перед Богом. И Нерон принимает их отказ — как неизбежную данность). Всякую попытку внешних сил обозначить метой униженное положение, ситуацию обращенного в рабство народа (особая одежда, особый район проживания и пр.) евреи преобразовывали в символ особой Избранности их Богом. Homo sapiens, считали они, может опасаться клыков тигра или волка, яда змеи — постыдного в страхе перед превосходящей силой дикого зверя ничего нет. Но сила «фауны» ни в малой степени не означает хоть малого ее превосходства над человеком, над тем, в кого душу вдохнул Бог… Покоряясь физической мощи иноверцев, евреи не видели вовсе никаких достоинств в их религиях, соответственно в их культуре, науке и прочих умениях — евреи интуитивно презирали этих «недочеловеков», многобожников…

В 1-м веке римляне обычно не преследовали евреев за их веру. Но христиан они же терроризировали безжалостно. Почему же именно эту, в римском восприятии, всего лишь одну из еврейских сект империя выделила среди прочих единобожников?

В глазах римлян христиане считались не религиозной общиной, как прочие народы империи, но неким политическим движением. Ибо Богом, которому молились таинственные сектанты «знака Рыб», почитался государственный преступник, распятый за тягчайшее преступление по римскому закону — за «оскорбление Величества» (закон Октавиана Августа от 8 года н. э.). Террор против христиан считался политической акцией по устрашению врагов империи (таким же, как впоследствии, после восстания Бар-Кохбы, оказался религиозный террор против основой общины евреев).

…Более поздняя, чем принятая церковью датировка Евангелий, нужна была критикам-«библеистам» вот для чего: она давала понятное, земное, политическое объяснение юдофобских выпадов Евангелий. Если Евангелия написаны позднее, чем считает церковь, т. е. уже после гонений Нерона, после преследований Домициана, то в юдофобии книг выявлялся отчетливый и понятный «критикам» политический смысл. Обвиняя в убийстве Иешуа только судей Синедриона и смягчая преступление Пилата, доказывая, что римский прокуратор сомневался в вине подсудимого, что Иисус пал жертвой внутриеврейских интриг, авторы Евангелий, по мнению «библеистов», пробовали спасти свою общину от физического истребления карателями империи. Мол, наш казненный рабби против Рима ничего и не замышлял, даже ваш судья, «от Рима», отлично знал это уже тогда, на месте события, но просто запутался и пал жертвой внутриеврейских «разборок». Авторы Евангелия, по мнению «библеистов», действовали, как любые иные руководители еврейской общины, стремившиеся спасти единоверцев от гибели любой ценой: кроме идолопоклонства, кровосмешения и убийств, любая уловка в подобной ситуации считалась религиозно оправданной для достижения столь благородной цели.

Опять спросим себя: может ли подобная гипотеза иметь право на существование? Да, она вполне законна — с еврейской точки зрения тоже. Не буду углубляться за примерами в далекую историю, приведу сравнительно недавний случай. В годы войны гитлеровцы тотально истребляли евреев на оккупированной территории СССР. Но в Литве перед шефом тамошней эйнзатцгруппы возникла неожиданная юридическая проблема: как поступать с караимами, образовывавшими в республике немалую общину (в районе Тракая). Евреи эти караимы или не евреи? Если евреи, требуется по инструкции уничтожить, если неевреи — полагается оставить живыми до особого распоряжения.

С точки зрения гитлеровской, т. е. чисто расовой теории, караимы, несомненно являлись этническими евреями: они происходили от вавилонской еврейской секты, отказавшейся признавать Талмуд в VIII в. н. э. и, соответственно, примерно тогда же отлученной от «правоверного» еврейства («Израиль вне своей веры — не народ», — грозно определил главный оппонент «караимизма» Саадия Гаон). Но по крови как раз караимы и являются едва ли не самыми чистокровными представителями своего племени в современном мире (в их среде особенно строго соблюдался обычай внутриобщинных браков). Когда в 18 в. Российская империя присоединила к себе Крымское ханство (там веками жила караимская община — возможно, еще со времен Хазарского каганата), то в интересах правительства Екатерины II и управлявшей Новороссией канцелярии графа Зубовав казалось нужным как можно скорее освоить брошенные беглецами-мусульманами местные территории. И освоить — лояльными подданными. И — «быть по сему»: особым указом императрица назначила караимов в неевреи, дабы не подвергать их обычным карам и ограничениям по дискриминационным законам империи, дабы опереться в Крыму на преданное ей местное племя. В Российской империи, единственном государстве современного мира, караимы оказались отделенными законодательством от еврейских общин. Крымских караимов это, видимо, спустя полтора века не спасло от нацистов — советская власть в Крыму продержалась до 1942 г. достаточно долго, чтобы никаких национальных лидеров, да и общинных архивов не сохранилось, потому нацистские палачи и расстреляли их вместе «с жидами». Но на севере, в Тракае, куда караимов в XIV веке выселил из Крыма после завоевательного похода на юг Великий князь литовский Витовт (Витаутас), ситуация оказалась иной: Литва все-таки прожила «под Советами» менее двух лет, и многое успела еще сохранить… Руководители караимской общины, вооружившись екатеринским указом, вошли с ходатайством в гитлеровский Институт рас, настаивая на «особости» от еврейства. Референты Института рас впали в недоумение: у них не имелось серьезных исследований по столь специфическому вопросу. Гитлеровские ученые обратились с запросом… к трем известным раввинам. И те подтвердили: да, ваши превосходительства, караимы — никакие не евреи… Община оказалась спасена. (Естественно, в сегодняшнем Израиле караимы обладают теми же правами по Закону о возвращении, что любые прочие евреи, и все знаменитые караимы включены в еврейские энциклопедии). Законным полагали в раввинистической среде для спасения общины солгать нацистам, а уж лишь несколько подправить истину для святого дела — то, как говорится, сам Бог велел (тем паче, что как нарушители Закона караимы не считались у этих раввинов настоящими евреями, так что соврать-то можно было с легкой душой). Но, конечно, главным явилось основание — что спасение жизней «своих» стояло у евреев превыше почти всех ограничений (даже субботних). Раввины соблюли Закон…

Как видим, версия «библеистов» о спасении общины от убийц Домициана с помощью некоторой фальсификации в Евангелиях каких-то фактов насчет роли Пилата и Синедриона формально выглядит вполне легитимной.

Иное дело — была ли версия «библеистов» о защите общины с помощью «пропилатовских» сюжетов Евагелий верной? Мне больше верится в иную версию, что изложена выше. То есть что для евангелистов, евреев по ментальной сути, обращавшихся в своих текстах тоже к евреям, римляне как объект вины вовсе не существовали. Римляне воспринимались как… скажем, некие силы природы. И гнев, презрение, негодование за казнь Учителя сосредоточилась только на виновных людях. На тех, кто, по мнению сочинителей первых еврейских сказаний о Иешуа, мог бы спасти Учителя — но предал его, отдав в руки дикаря.

Талмуд и «мидраши»

В пределах своей темы я не вижу смысла обсуждать, как и почему иудаизм и христианство разошлись в теологических вопросах. Еще в эпоху создания Евангелий отношения общин складывались напряженно, но тогда предполагался возможным компромисс и диалог. Напомню хотя бы послание апостола Павла «К римлянам»: «Истину говорю во Христе, не лгу, свидетельствует мне совесть моя в Духе Святом, что великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему: я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти, то есть израильтян, которым принадлежит и усыновление, и слава, и заветы, и законоположение, и богослужение, и обетование. Их и отцы (видимо, праотцы? — М. Х.), от них и Христос по плоти, сущий над всем Бог, благословен во веки веков, амен» (9, 1–5).

Но шли десятилетия, и накалялись взаимная ненависть и презрение. Евреи никак не могли принять постепенно затвердевавшие центральные догматы христианской теологической мысли — Триединство и Боговоплощение. Сегодня, например, протестантские и даже некоторые католические теологи признают, что в Священных книгах христиан нет однозначных указаний на эти постулаты веры, но ясно же: отсутствие прямых ссылок не может в рамках специфического религиозного сознания иметь хоть какой-то серьезный смысл. «Вопрос не станет яснее, — писал выдающийся британский писатель-католик Честертон, — если даже и скажут, что Христос не называл себя Богом. Ни одному пророку или философу, равному ему по мудрости, мы не могли бы это приписать. Допустим, что Церковь ошиблась, неправильно поняла Его. Но никто, кроме Церкви, так не ошибается. Магометане не приняли Мухаммеда за Аллаха, евреи не приняли Моисея за Бога. Даже если все христианство зиждется на ошибке, ошибка эта неповторима, как Воплощение» (7).

Для любого верующего еврея неприемлемым оказалось бы типичное для христианина рассуждение выдающегося богослова и логика Оккама («бритву Оккама» на уроках физики и логики вы помните? Это тот самый!): «То, что Бог принял человеческую природу, является вопросом веры. Не заключает в себе противоречия, если Бог примет и ослиную природу. На том же основании он может принять природу камня или дерева». Я выше упомянул об этом типично христианском взгляде на мир: Бог реет, где хочет, Бог выбирает, кого, что и как хочет — не за заслуги, а по неисповедимой для смертных Своей воле и мудрости. Евреям же подобное воззрение принять было немыслимо: у них, как выше тоже упоминалось, даже и Бог ограничен — властью Торы. Для евреев, если Оккам прав, почему бы Ему не принять и форму золотого тельца, если Бог вдруг захочет облечься такой образ?

Но высказаться так, что отношения обеих религий оказались лишь ненавистно-отталкивающими, все-таки неточно: по началу, во всяком случае, все складывалось куда сложнее.

Иудаизм рассматривался христианами как Богоучение, которое некогда было великим, но просто исчерпало свою былую историческую роль на Земле — с появлением Иешуа. Теперь оно не более, чем «скорлупа», оставшаяся от вылупившегося из него плода — Нового завета Бога с Новым Израилем (церковью). Иудеи же, отказавшиеся признать сей факт, очевидный для их оппонентов в силу земного торжества христианства, были не более, чем закосневшими в ритуализме жестоковыйными упрямцами.

С другой стороны, трудно было убежать от того факта, что обрядовая и богословская традиции христианства все же были порождены иудаизмом, что они постоянно напоминали старую веру. Потому-то церкви и приходилось очищать обычаи и установления — чтоб постепенно отделяться от иудейских предшественников, географически ведших службы совсем рядом, по соседству (летосчисление «от сотворения мира» поменять на «от Рождества Христова»; выходной день — перенести с субботы на воскресение; пасхальную мацу (в Евангелии — «опресноки») заменить на кулич; обязательный покров головы у евреев на обязательное обнажение ее перед Богом у христиан и пр.). Но все рано, все равно… Как быть с собранием верующих для молитвы?! Как с публичным чтением Писания и проповедей (это — вариант чтения Торы и пророков в синагогах)?! Но крещение — оно так напоминало еврейское ритуальное омовение в миквах?! Да и евхаристия? Когда каждый год на Пасхальных седер я преломляю мацу, как сделал это в Тайную Вечерю Иешуа, отпиваю из ритуального кубка сладкое вино («кос шель браха») — не могу же я, человек из России, не вспомнить про преломляемый на Пасху в другой стране хлеб или принимаемую чашу церковного кагора…

Да и знакомая по Союзу логика церковного мышления напоминает в Израиле «русским» евреям узнаваемую здесь логику иудаистов. Скажем, толкование поэтичнейшей любовной лирики — «Песни песней» — как аллегории любви Израиля к Богу (именно на этом основании рабби Акива включил ее в канон Танаха): разве не точно также использовали свои тексты Отцы церкви? Или читаешь о еврейском «руах ха-кодеш» — и вдруг вспоминаешь: батюшки, в буквальном-то переводе это же Святой дух… А идея жертвенного искупления, эта вечная еврейская идея, когда погибшие мученики общин, страдальцы гонений и погромов, искупали грехи всего Израиля? Как же не вспомнить христианского Агнца, слагавшего голову за греховный мир?

И потому относиться к еврейству равнодушно, просто как к некоей параллельно-чуждой религии христианство не могло. Это было свыше его сил.

Вот нескольких парадоксальных сюжетов европейской истории. Например, насильственное крещение евреев не раз зафиксировано историками в Европе, но ни отцы Церкви, ни папы не одобряли и не санкционировали подобных акций — крещения оставались потугами ревнителей-любителей (потому евреи и смогли сохраниться как народ в Европе)… Почему так необычно — с точки зрения миссионерской по своей сути религии, христианства? Потому, что по догме миссионеры обязаны нести «благую весть» (Евангелие) тем, кто весть еще не получал. А евреи ее получили, более того, им ее принес самым первым, и самый авторитетный источник, который только имело христианство. Куда уж миссионерам… Евреи отвергли? Должны понести наказание за свое заблуждения. По этому вопросу в христианском мире споров не было. Но потому же — их нельзя насильственно обращать в веру…

Униженные, опозоренные, подавленные, евреи должны были — по решениям соборов и пап — все же дожить до второго пришествия Христа и убедиться, своими глазами, наконец, увидеть сами, что — неправы были перед Спасителем мира. Когда убедятся, только тогда только и может наступить на Земле новый, высший мир.

Этот церковный постулат в реальной жизни вызывал парадоксальные для христианского мира ситуации. Евреям дозволялось (не всюду и не всегда, конечно, но все же, все же…) жить в городах средневекового мира, считаться сословием, особого рода, но все же сословием христианского общества («рабами короны», личной собственностью суверена), владеть имуществом, пользоваться синагогами, кладбищами и пр. Они имели право на собственную униформу, какая положена была и любому средневековому сословию, нередко это была униформа «благородного человека» (камзол, жилет, башмаки и пр.) — в отличие от католиков-крестьян, скажем…

И евреи тоже не могли не размышлять о невероятности ситуации, при которой их злейшие враги, презиравшие, унижавшие, топтавшие их, одновременно позволяли им делать то, чего не позволяли своим единоверцам (истребление христианами собственных инакомыслящих — в Провансе ли, в Германии эпохи Тридцатилетней войны, в Британии в эпоху установления англиканства — отлично известно евреям. Как нация купеческая и ремесленная, они поддерживали контакты со всеми христианскими группами в обществе.)

Евреи обычно платили христианству полной взаимностью в чувствах. Переводчик на русский язык того текста, о котором я буду говорить ниже, Пинхас Гиль, написал в предисловии: «Еврейский народ всегда — с момента возникновения христианства и по сей день — с глубочайшим презрением относился к этой религии, рассматривая христианскую догму, как нагромождение глупостей и несуразностей, а христианскую мораль — как лживую и лицемерную. Евреи старались даже не упоминать имени основателя этой религии… Разнузданность нравов христианских народов, их жестокость и кровожадность, их отношение к евреям вызывали у наших предков лишь отвращение и страх» (8). Это естественно — уж если христиане с их заповедью «любить врагов своих», преследовали евреев долго, остервенело, ожесточенно, часто беспричинно, если христианское презрение и отвращение перешло по наследству даже к бунтовщикам против этой веры, к деятелям Просвещения (например, к Вольтеру), потом к антихристианам — нацистам и социалистам (коммунистам) — почему ж евреи с их потомственным высокомерием единственных знатоков Единобожия могли к соседям отнестись по-другому?

В Талмуде, главном сочинении еврейских мудрецов, встречаются в адрес Иешуа немногие презрительные оценки и отзывы. Я умышленно не цитирую их — точно так же, как не коллекционирую антисемитские выпады христианских богословов (скажем, Иоанна Златоуста). Если бы писал исследование, без того, конечно, нельзя было бы обойтись. Но я работаю в жанре эссе, и ненавидящие строки и абзацы — с обеих сторон — ну, что могут добавить к моему сочинению? «Ненависть тоже может быть средством гнозиса», — справедливо подмечал Николай Бердяев, но, увы, взаимная ненависть христиан и евреев никакого гнозиса, никакого познания ни с той, ни с другой стороны никогда не рождала. Тупые, слепые и бесплодные страсти, приводившие к жутким и глупым действиям, но никогда — к подлинному религиозному творчеству.

Основная интонация главного талмудического текста про Иешуа — того текста, что был некогда, в старину, извлечен составителями из Талмуда, к нему прибавили тексты мидрашей, да еще сдобрили его «элементами того, что можно назвать еврейским народным творчеством» (по выражению переводчика, того же П. Гиля), не сводилась к ненавидящим страстям самоуверенных религиозных ортодоксов. Анализом древнеталмудического в своей основе текста — «Историей о повешенном или истории Йешу из Нацрата» я и собираюсь заняться ниже в этой главе.

* * *

Сначала должно подготовить нерелигиозного читателя этого эссе к знакомству с особенностями того необычного жанра, в которых творились сочинения, подобные «Истории», о которой речь зайдет ниже.

Талмуд, или Устная Тора, составлялся на протяжении примерно пяти веков несколькими тысячами мудрецами-законоучителями, принадлежавших ко многим поколениям евреев. Их целью — после утраты государства, а потом и родины — было воссоздание некоего «духовного государства», способного сохранить внутри своих границ народ, творение рамок поведения в любых пространства, во всех временах временах. Не дать народу раствориться в окружающих мощных и высоко культурных национальных и имперских конгломератах! Талмуд возводил незримую стену, которая окружила еврейство границами необходимого поведения — во всех концах обитаемой ойкумены, в любой возникающей неожиданной ситуации, в любую эпоху, среди любого народа. Отсюда невероятная подробность и разработанность деталей жизни и быта, отсюда колоссальное значение, которое Талмуду как наставнику жизни придавалось в нации.

Талмуд состоит из двух неравных частей. Главная — «галаха» (существительное, произведенное от глагола «лалехет» — «идти», т. е. как надо идти, как действовать). Это — свод религиозного законодательства. Как ни странно, именно Галаха составляет относительно малую часть Талмуда — примерно шестую долю всего текста. Вторая часть — «Агада» (видимо, от глагола «леагид» — «сказать», т. е. сказание) занимает остальные пять шестых этих томов. Отец научной иудаистики Л. Цунц писал: «В Агаде есть все, что только можно себе вообразить, кроме зубоскальства и бездумного зубоскальства» (8): она включает комментарии к Писанию, рассказы из жизни мудрецов и их учеников, нравоучительные истории, притчи, религиозную поэзию, фанатстические истории, анекдоты, врачебные советы, сведения по географии, астрологии, биологии, заклинания, ворожбу, народные истории, тексты, посвященные приходу Машиаха, исторические сочинения, размышления на теологические темы, крылатые пословицы и афоризмы и пр., и пр.

Обе части отличаются друг от друга не только тематикой, но стилем, даже авторским духом, хотя сочиняли и тот, и другой раздел часто одни и те же люди. Будто заковав себя в чеканные формулы Закона, авторы в главах по соседству давали волю своей творческой свободе. «Если Галаха вечно хмурится, то Агада напротив приветливо улыбается, — характеризовал разницу стилей „ивритский Пушкин“, Хаим-Нахман Бялик. — Первая — воплощение Закона: требовательна, ригористична, тверда, как железо; вторая — снисходительна, терпима, тягка, словно масло, она — само милосердие… Если там — давящая сила предписаний, обязанность, которая порабощает, то тут — постоянное обновление, свобода, легкость, независимость… Там — сухость прозы, раз и навсегда избранная форма, маловыразительный, лишенный нюансов язык, господство рационализма. Тут — сочность поэзии, разнообразие, постоянная смена настроений, красочность языка, царство чувства» (9).

Нередко вместо термина «агада» богословы используют иное слово — «мидраш» (от глагола «дараш» — «комментировать»). Однако это не одно и то же: мидраш, конечно, может быть «агадой» (сказанием), но может ею и не быть… Сохранилось несколько огромных сборников «мидрашей», толкующих не только заповеди, но вообще всю жизнь человеческую. Многие мидраши сочинены уже после окончания Талмуда, этим они тоже отличаются от классической «Агады». В чем, однако, состоит разница между агадой, мидрашами и привычным для нас, светских людей XX–XXI веков, народным творчеством, фольклором?

Как фольклор любых иных народов, агада и мидраши передавались из уст в уста (до тех пор, пока Талмудический запрет на запись «Устной Торы» не был снят раввинами). Подобно фольклору, они существовали веками, передаваясь из поколения в поколение. Подобно фольклору, агада и мидраши предназначались всему народу, и не было синагоги, где бы их не читали и не цитировали. И все-таки между агадой и фольколором есть принципиальная разница.

Фольклор сочиняется народом, вернее, безвестными творцами, и уже только потом шлифуется теми, кто хранит и передает его из уст в уста. Агаду и мидраши сочиняли совсем не простые люди, а профессионалы — лучшие из лучших знатоков Торы, из мудрецов, из проповедников. И простые люди не смели такие тексты править… Правда, мудрецы действительно были связаны с народом (это и сделало агаду и мидраши внешне похожими на еврейский фольклор). Когда вы познакомитесь с текстом «Историей о Йешу», то убедитесь, насколько эта «агада» есть подлинно народный по стилю и духу текст. И все-таки это, повторяю, не фольклор, а скорее — особого рода литература. Можно выразиться так: народная литература.

* * *

«История о повешенном, или история о Йешу» составлена из древних агадических сюжетов Талмуда, в нее добавили фрагменты из мидрашей и, возможно (по мнению переводчика) какие-то народные сказания и интонации. По мнению одного из первых исследователей этого текста, д-ра Шмуэля Крауса, «Историю» сочинили впервые в 5 веке нашей эры на арамейском языке (10). Позже, очевидно в XI–XII вв., когда арамейский язык вышел из народного обихода, сказание перевели на иврит и заодно добавили к нему новые куски.

Легенда об Иешуа пользовалась большой популярностью у еврейских читателей: по информации переводчика, до нас дошло несколько десятков вариантов ее текста (11).

В отличие от Евангелий, мне, конечно, придется пересказать для читателей сюжетные линии «Истории» подробно.

Итак в 3760 году от сотворения мира (в разных вариантах указаны разные даты), т. е. в нулевом году нашей эры, во времена Ирода Великого, императора Тиберия и царицы Елены, жил богобоязненный человек, студент духовной академии Йосеф Пандера. Была у него добродетельная и прекрасная жена по имени Мирьям. Понравилась несчастная женщина их соседу, преступному развратнику по имени Йоханан.

Однажды ночью, на исходе субботы, когда благочестивый Йосеф пошел учиться в свой «бейт-ха-мидраш» (духовную академию), «злодей занял его место и овладел Мирьям, а она думала, что это ее муж. И Мирьям забеременела от него». Когда студент Пандера вернулся из академии, жена рассказала ему, что произошло, и «он понял, что то был сосед его Йоханаан».

Страдающий муж посоветовался с наставником в академии, потом простился с учителем и ушел в Вавилонию. «В положенное время родила Мирьям сына, назвала его в честь своего дяди — Йешуа, и обрезали его на восьмой день. И стало известно людям, что сделал с ней Йоханаан, и все смеялись над нею» (12).

Современный читатель, возможно, поразится жестокосердию «людей»: невинная женщина стала жертвой коварного обмана, семейная ее жизнь была разбита, а окружающие издевались над ней, а не над преступным развратником. Но эта деталь, по-моему, свидетельствует как раз о подлинности, о древности текста: именно так, вне морали, ощущали свой мир люди древних эпох. (Иллюстрация для сведения российских читателей: князь Владимир Святославич убил законного владельца престола, старшего брата Ярослава, забрав в свой гарем его вдову и сотни других женщин, и это не мешало ему стать любимым героем народных былин, «Владимиром Красным солнышком», а потом быть и канонизированным «святым и равноапостольным» в православной вере…)

«А когда подрос этот Йешу, то учился в бейт-ха-мидраше, и был этот Йешу смышлен и выучивал за один день столько, сколько другому пришлось бы учить много дней. И говорили мудрецы наши, благослованна их память: „Мамзеры (т. е. незаконнорожденные — М. Х.) — они смышленые“» (13).

Исполнилось молодому человеку тридцать лет, и ничем особенным его жизнь до тех пор не была отмечена (как и в Евангелиях — М. Х.). Но произошло мелкое, на первый взгляд, событие: шли по базару два мудреца — и в знак почтения их ученики накрывали голову и преклоняли колени перед ними. А Йешу прошел мимо с гордо выпяченной грудью и непокрытой головой. «И сказал один из мудрецов: „По его дерзости видно, что он — мамзер“ (14).

На следующий день сюжет обостряется: уже в бейт-ха-мидраше Йешу дерзнул в присутствии своего учителя обучать других учеников Закону. Один из мудрецов говорит:

— Не так ли ты сам учил: „Ученик, который обучает кого-либо законам в присутствии своего учителя, достоин смерти“? (15)

(Здесь мне хочется обратить внимание на две особенности этой пикировки: во-1-х, Йешу преподает в духовной академии — „ты учил“, говорит ему мудрец. Во-2-х, ловят гордеца на типичном противоречии — между тем, чему он учит других, и тем, что делает сам…)

Но Йешу „нахально“, как гласит сказание парирует оппонента:

— А кто учитель и кто ученик? Кто был мудрее — Моше (пророк Моисей — М. Х.) или Йитро (его тесть из племени мадианитян — М. Х.)? Если вы скажете, что Моше, потому что он отец всех пророков и глава всех мудрецов и Тора говорит о нем: „Не было более пророка во Израиле, подобного Моше“, тогда как же Йитро, нееврей, указывает ему, как правильно поступать: „Нехорошо то, что ты делаешь. Истощитесь — и ты, и народ, который с тобою, ибо слишком тяжело для тебя это дело, не можешь ты один совершать его. Теперь послушай меня, посоветую тебе, и будет Бог с тобою“? А если скажете, что Йитро мудрее Моше, то получается, что вовсе не так уж велик был Моше.

Когда услышали мудрецы эти речи, то сказали:

— Если он ведет себя так нагло, надо хорошенько проверить его родословную: кто его отец и мать, из какой он семьи и что люди о нем говорят» (16).

Опять возникает библейская, т. е. вполне объективная интонация: авторы сказания не пытаются скрыть тот как бы порочащий персонажей факт, что мудрецы не знают, как они смогут парировать возражения Йешуа по самой сути спора. Единственный аргумент, столь знакомый моим современникам, — порыться в анкете дерзкого малого, а вдруг что там найдется!

И нашлось. Естественно, в ходе расследования высплыло имя его беглого отца, Иосифа Пандеры, и учитель Пандеры вспомнил, что именно ему рассказал Иосиф тридцать лет назад, накануне бегства от семьи в дальний Вавилон — и «стало известно, что Йешу — мамзер. И когда он узнал, что это известно, сам бежал в Иерусалим» (17).

(У меня нет охоты устраивать тест на проверку любой из версий — что евангельской, с непорочным зачатием, что талмудической, с порочным Йоханааном, каким-то неясным образом сумевшим принять облик законного мужа добродетельной Мирьям. Замечу лишь, что

а) свидетелей «греха» не имелось

б) обвинение целиком построено на догадках оскорбленного мужа Мирьям — причем тот ничего своими глазами не видел

в) единственный свидетель обвинения оставил Нацерет (Назарет — в христианской традиции) тридцать лет назад и на самом разбирательстве не присутствовал

г) версию о коварном Йоханаане рассказал суду с его слов, причем три десятилетия спустя, один из обвинителей, явно заинтересованный в определенном исходе дела.

Все, что сегодня известно о крайне въедливом, необыкновенно пунктуальном в смысле формальностей еврейском праве, особенно праве брачном, вопиет: никакой еврейский суд не принял бы такое дело к рассмотрению. (Скажем, первая версия, могущая возникнуть в уме любого судьи: а что если Йосеф Пандира просто бросил жену с ребенком, как это нередко бывает в жизни, и, чтоб избежать уплаты неизбежных по суду алиментов, сочинил никем не могущую быть проверенной историю с Йоханааном?) На непредубежденный взгляд, история с собиранием мудрецами компромата на Йешуа выглядит копанием в юридически недоказуемых сплетнях — даже если в основе происшедшего лежал некий подлинный факт.

Дальше сюжет развивался следующим образом. В Иерусалиме Йешуа приходит в Храм и проникает в помещение, где находится Краеугольный камень («где праотец наш Яаков, да будет благословенна его память, возлил елей»). На Краеугольном камне высечено Тайное Имя Бога («Шем ха-мефораш»). Каждый, кто это Имя знал, мог творить чудеса. Мудрецы Израиля, опасаясь, что молодые люди овладеют этим Именем и начнут творить «недопустимые поступки», придумали уловку: в воротах зала в Храме, где хранился Краеугольный камень, на железных столбах повесили двух волшебных медных львов. Когда из-зала выходил посетитель, что сумел запомнить все семьдесят два слова, составлявшие Тайное Имя Бога, львы рычали на него — и он все забывал. А если что-то записывал внутри помещения для памяти на пергаменте, то львы чуяли пергамент и рычали, не выпуская молодого человека из зала, до тех пор, пока он не выбрасывал записи.

Что сделал Йешуа? Он записал священное Имя на пергаменте, разрезал себе бедро, вложил в разрез рану и — произнес Имя вслух. Свершилось чудо: рана плотно закрылась. Когда он вышел из помещения, львы зарычали, и он забыл то, что запомнил, но львы-идолы не почуяли скрытого в его теле пергамента. А он, уйдя прочь, вскрыл рану, достал пергамент, выучил все слова снова и опять-таки с помощью магического Имени мгновенно вылечил свою рану.

И способен оказался делать чудеса.

Далее следует новый эпизод: проповедь Йешуа перед последователями — тремястами десятью «образованными юношами». Он объявляет, что он — сын Божий, что, все пророчествованное пророками о приходе Мессии, это о нем пророчествали. Проповедь пересыпана цитатами из Мишны (основы Талмуда), из Торы, и особенно много цитат из книг Пророков и псалмов (на двух малых страничках семь больших цитат). В частности, есть цитата из пророка Йешаягу (Исайи), которая приведена и у евангелиста Матфея: «Вот дева забеременеет и родит сына и назовет его Имануэль». Забавно, что переводчик и издатель текста этой «Истории», человек точный и добросовестный, привел все ссылки на оригиналы Священных книг, нигде не обнаружив искажений в Священных еврейских текстах. Только в одном месте Пинхас Гиль не выдержал и вступил в полемику с Йешуа, указав, что слово «альма» тот понимал как «девственница», на самом же деле оно означало «молодая женщина» (18). Не сомневаюсь, что П. Гиль использует некие толкование библейских филологов, не сомневаюсь, что в них, возможно, имелась своя истина. Но ведь евангелист Матфей жил в то время и понимал это слово именно так, как его использует не П. Гиль, а автор «Истории»… Возможно, оно имело несколько синонимических значений, такой феномен нередко встречается в иврите — и тогда опровержение комментатора ничего не может опровергнуть.

Ученики Йешуа оказались людьми недоверчивыми и потребовали от своего рабби не цитат из Торы, без которых, как упоминалось, у евреев никакое чудо не было бы чудом, а еще «знаков свыше». Йешуа, использовав Имя, возложил руку на хромого, и тот начал ходить. Потом привели к нему прокаженного, тот излечился. «И много преступников и всякого сброда присоединились к тем юношам и поверили, что Йешу — это Мессия» (19).

И тогда мудрецы Израиля схватили Йешуа и привели его к царице Елене, «которая правила тогда страной» и сказали ей:

— Этого человека зовут Йешу, он мамзер и колдовством может делать большие чудеса и таким образом вводит людей в заблуждение, говоря что он сын Бога и Мессия. Поэтому мы поймали его и привели к тебе на суд, потому что он заслуживает смерти (20).

Перед лицом царицы Йешуа опять вступил в диспут с мудрецами и, как говорится, «по очкам» выиграл спор (на двух малых страницах следует восемь цитат из Торы и пророков — с обеих сторон)! В завершение царица спросила мудрецов:

— Есть ли в вашем Учении то, на что он ссылается?

Они ответили ей: «Есть, но это сказано не о нем, потому что он не сын Бога и не Мессия… Мессию, которого мы ждем, можно будет распознать по следующим признакам… Сказано: „В его дни Иудея будет спасена и Израиль будет жить в безопасности, и вот имя, которым его назовут: Бог-справедливость наша“. И ничего подобного нельзя сказать о Йешу».

На что тот возразил: «Я — Мессия и воскрешу мертвых». И на глазах доверенных людей царицы он воскресил мертвеца (Именем Божьим), и Елена сказала: «Такое мог сделать только Мессия». И выпроводила мудрецов с позором. «Всякий же сброд присоединился к Йешу, и возник в Израиле большой раздор» (21).

 

Из Иерусалима Иешуа победно вернулся в родные места, в Галилею. Тем временем «евреи пришли к царице Елене и сказали: „Следует тебе знать, что этот Йешу — колдун и своими проделками вводит людей в заблуждение в Верхней Галилее и говорит, что он — сын Божий“».

Царица послала вооруженных всадников, чтоб его вернули в Иерусалим. Но «местные жители не позволили им схватить Йешу и вышли против них войной. Тогда Йешу сказал им: „Не воюйте против своих“ — и показал всадникам признаки того, что все им творимое он делает по приказу небесного отца и что он — сын его». Он слепил фигурки птиц из глины, произнес Имя — и они взлетели. Посланники царицы не были, судя по тексту, людьми легковерными, они подвергли его контрольной проверке: сами изготовили некие фигурки из грязи — «волов, и ослов, и овец, и петухов, и птиц». Йешуа их тоже оживил. «Люди падали на колени и кланялись Йешу, и верили ему».

И еще — с помощью Имени Божьего — он заставил жернов плыть по воде, «как если бы он был ореховой или яичной скорлупой». И сказал посланникам царицы: «Идите вы посуху, а я пойду по морской воде, и расскажите госпоже вашей царице все, что видели собственными глазами.

И ветер понес Йешу, и пошел он по морской воде» (22).

 

И тогда мудрецы Израиля выбрали из своей среды образованного человека по имени Йехуда Искариот, «большого мудреца». Этот Йехуда проделал в Храме ту же самую комбинацию, что некогда Йешуа («рана в бедре», куда был засунут пергамент), и тоже овладел тайной Имени. Мудрецы снова пришли к царице и потребовали нового диспута. Царица призвала к себе Йешу, «усадила его перед собой и оказал ему и всей его шайке большие почести». Увидев мудрецов по другую сторону трона, он сказал:

— Предок мой, Давид, мир праху его, так сказал об этом времени: «Окружили меня псы, толпа злых окружила меня», но пророк так сказал обо мне: «Не бойся их, ибо я тобой, чтоб спасти тебя — слово Господа»… Обо мне пророчествовал предок мой Давид: «Ибо Он примет меня». И вот сейчас Отец мой зовет меня, и я хочу подняться на небеса.

И он взлетел. Йехуда взлетел следом. Он ничего не мог

поделать с Йешуа, но мудрецы научили его, как справиться с волшебной силой Имени. Единственный был способ: осквернить! Йехуда помочился на противника, оба осквернились, упали на землю и — оба забыли Имя.

«История эта известна всем христианским мудрецам, и потому они так ненавидят Йехуду Искариота. Когда же у них бывают ссоры и свары, то один другому говорит: „Чтоб с тобой сделали то же, что сделал Йехуда Искариот с Йешу!“ И об этом христиане плачут в ночь на рождество Христово».

И тогда Йешуа сказал царице:

— … знаю я, что приму мучения и смерть от рук людских, чтобы спасти от ада уверовавших в меня, как сказал пророк: «…и грех многих он нес и за преступников заступался». И я так скажу о них: «За это ли не накажу? — сказал Господь. — И такому ли народу не отомстится душа Моя». «Бедствие постигнет их» (23).

И тогда мудрецы уговорили царицу подвергнуть Йешуа испытанию: обмотали влажной шерстяной одеждой голову Йешуа и завязали ее узлом на шее, чтоб он не мог видеть. Семьдесят мудрецов, включая царицыных министров, взяли палки — кто из гранатового дерева, кто из масличного и т. д. — и били его и требовали, чтобы он угадал, кто ударил и какого сорта была палка. А он ошибался, называл неверно, и министры ему сказали:

— Лгал ты, и все твои деяния — ложь.

«И опостылела Йешу жизнь, и захотел он умереть. А евреи плевали ему в лицо, и женщины били его сандалиями. Тогда Йешу поднял глаза к небу и сказал:

— Отец мой небесный! „Спаси от меча душу мою, от пса — единственную мою!“ Кто восстанет за меня против злодеев? Кто восстанет за меня против творящих беззаконие? Ибо о них говорил пророк: „Стали лица их тверже скалы, не желают раскаяться“.

Но царица твердо решила передать его мудрецам, чтоб те убили его. И сказала:

— Если он наделен Божественной силой, пусть спасет себя сам.

„И сменились горе и траур в Израиле радостью и праздником“» (24).

 

Видимо, действо происходило не в Иерусалиме, а на севере страны, потому что далее сказано: «Привели евреи Йешу в Тверию, к воротам синагоги, и бросили на землю, и сильно били — каждый, кто хотел. И когда увидел Йешуа, что не может спастись, сказал старейшинам:

— А ведь написано в Торе: „Если увидишь осла, принадлежащего врагу твоему, лежащим под ношей своею, не оставляй его: развьючь вместе с ним“. Дайте мне что-нибудь поесть и попить.

И принесли ему стакан уксуса и дали ему пить… И сказал:

— Вот сбылось сказанное обо мне: „И когда жажду я, поят меня уксусом“.

А затем водрузили ему на голову корону из колючек и грязного терновника, чтоб посмеяться над ним. И сказал он ученикам:

— Посмотрите, сбылось и это сказаное обо мне: „И опутали терниями мою голову“.

„И уверовавший в него сброд объединился с 310-ю его учениками, и все они вооружились и подготовились к сражению — чтоб уничтожать евреев. И началась большая война… И тогда сказал Йешу своим ученикам:

— Не сопротивляйтесь тем, кто не признает меня, ибо такова воля отца моего небесного. И я обязан исполнить сказанное пророком: „Спину свою я отдал побивающим и щеки свои — вырывающим волосы; лица своего не закрывал я от поруганий и плевков.“ И несмотря ни на что, я прощаю им все их грехи, ведь я жалею их, ибо все это пророчествовал обо мне пророк, и с любовью принимаю я страдания… И так я скажу им: обо всем, что вы замышляете сделать со мною, известно мне было от отца моего небесного еще до моего пришествия в этот мир. И еще сказал мне отец мой небесный, чтобы за все смертные страдания, которые причинят мне, не мстил я им… И пророк так говорил обо мне: „Не злорадствуй, враг мой: хотя я упал, но встану“.

И заключили евреи Йешу в тюрьму. А бродяги, услыхав об этом, собрались вместе и принялись плакать, и плач их был слышен издалека. А после стали забрасывать евреев камнями, и рубить их мечами, и стрелять в них стрелами. И было большое смятение среди евреев, и бежали они, спасаясь от сброда. А сброд пошел к тюрьме, и разбил замки, и вывели Йешу из тюрьмы, и переправлен был Йешу со своими учениками в город Антиохию“ (25).

(Неизвестный эпизод: народное восстание в Галилее, освобождающее Йешуа из царской тюрьмы — М. Х.)

После этого он много времени провел в Египте, изучив „много волшебных трюков“, а затем вернулся — верхом на белом осле, и ученики с радостью встретили его. И отправились они паломниками в Иерусалим, в Храм, и все оделись в одежды одного цвета, и каждый ученик дал клятву не говорить никому, кто из них Йешуа.

Но среди учеников был некто Папа бен Раципта, который, придя в Иерусалим, отправился к мудрецам и рассказал „о проделках Йешу“, и они просили выдать его им, обещая взамен сделать Папу „важным человеком среди мудрецов“. И сказал им Папа:

— Я поклонюсь ему, и по этому знаку вы опознаете Йешу.

Так и сделали. И ученики Йешуа хотели отбить его, „как и в первый раз“. Но Йешуа, видя, что врагов больше, сказал им:

— Зачем вам воевать сейчас с ними? Написано же обо мне: „Ведь из-за тебя убивают нас каждый день, считают нас овцами для заклания“. И писание обо мне вопиет перед отцом моим небесным: „И пророков твоих убили мечом“ (26).

И тогда евреи казнили Йешуа по закону: доставили его на место казней, забросали камнями до смерти, а потом должны были повесить труп на дерево. Но еще при жизни он заклял все деревья — не принимать его труп после казни. И когда мудрецы захотели повесить его тело, все деревья обламывались. Ученики же Йешуа, наблюдавшие это, стали утверждать — вот оно, свидетельство, что он — истинный Мессия.

Но нашелся некто рабби Йехуда, по прозвищу „Огородник“ (у него был большой огород), в котором росла огромная капуста — величиной с дерево. И повесили на эту капусту тело Йешуа, и она не сломалась, потому что не была заклята.

К вечеру старейшины послали людей снять труп, согласно заповеди: „Не дай трупу его ночевать на дереве, но погреби его в тот же день“. И его похоронили за городом, а „бродяги из его шайки и ученики плакали на могиле“.

А Йехуда-огородник шел ночью мимо могилы и услышал разговоры учеников, мол, надо бы перепрятать тело и сказать, что покойный вознесся. Тогда он у себя на огороде выкопал могилу, унес и перепрятал тело, а над новой могилой провел оросительную канавку, чтоб нельзя было узнать место.

И когда ученики Йешуа увидели, что могила его открыта и его нет, они пришли к царице и сказали: „Потребуй от евреев, чтоб они выдали тебе Йешуа живым или мертвым, а если не смогут сделать этого, накажи их смертной казнью или денежным штрафом“.

Когда выяснилось, что тела в могиле нет, сказал царица мудрецам: „Вы виноваты в убийстве сына Божия“.

Они попросили пять дней отсрочки. Царица согласилась.

Прошло пять условленных дней, и был объявлен траур по всему Израилю. Многие бежали из города, опасаясь преследований учеников Йешуа. Среди них был рабби Танхума, который заметил веселого Йехуду-огородника. И тот рассказал о сделанном. Йехуда согласился выдать мудрецам тело убитого за тридцать серебренников. „И заплатили ему тридцать серебренников …и притащили труп к царице Елене“ (26). И разрешила царица им поступать с учениками Йешуа, как они сочтут нужным. И многих тогда убили, а остальные бежали в разные страны и стали обращать неевреев в свою веру.

Двенадцать учеников Йешуа разошлись по разным сторонам: трое ушли в Армению, трое — в Рим, трое в Араратские горы, трое на Средиземноморское побережье. И началась повсюду смута, и братья восставали на братьев, и все терпели большой ущерб» (27)

* * *

С этого места начинаются самые пикантные сюжеты в «Истории о повешенном, или истории о Йешу».

«„Бродяги из шайки Йешу“ остались в среде еврейского народа, приходили в Храм, в синагоги, часто мешали евреям читать Тору. И увидели мудрецы, что прошло уже тридцать лет со дня смерти Йешуа, но все еще нет им покоя от поклонников его.

И решили мудрецы выбрать одного из своей среды, чтобы тот завоевал доверие бродяг и отделил их окончательно от еврейского народа: „Чтобы резко отличались они от евреев обычаями и верованиями своими — так, чтобы все было ясно, что они неевреи“. И выбрали одного мудреца по имени Элиягу и потребовали от него: „Нет нам покоя от его учеников… Ты обязан пойти к ним… ты будешь на словах соглашаться со всем, что они говорят и обманным путем отделишь их от еврейского народа, чтоб отличались они своими обычаями. Мы же клятвенно принимаем на себя все прегрешения перед Богом, которые ты из-за этого совершишь, и ты будешь считаться благочестивым евреем до конца своей жизни“. Он пошел в Храм и вынес оттуда, подобно Йешуа, знание Имени. И, вооруженный им, отправился в Антиохию, где находился центр христиан. И объявил, что он — посланник Йешуа. И в доказательство творил те же чудеса. А когда они поклонились ему, стал проповедовать:

— …Йешу сообщает вам, что возненавидел евреев и хочет, чтоб вы отделились от них и назывались христианами, а не евреями… И не праздновать их праздников (далее следует перечисление — какой еврейский праздник каким христианским следует заменить). И работать в день седьмой, ибо евреи в этот день отдыхают, но не работайте в первый день недели, ибо в этот день восстал Йешу из могилы и Бог создал свет… И заповедует Йешу, чтоб ели вы мясо любого животного… И не женитесь и не выходите замуж за евреев. Только между собой можете вы жениться… И молитесь в своих молитвенных домах, а не в синагогах. И делайте изображения Йешу, когда он был распят (sic — !), и когда били его, и когда кровь вытекала из тех мест на руках и ногах, куда вбивали гвозди (sic — !) — дабы это было напоминанием о тех страданиях, которые вынес он из любви к вам и для искупления грехов ваших, и о том, что не хотел он мстить мучителям своим. Страдайте и вы во имя любви к нему и не чините зла евреям — ни им самим, ни имуществу их… А если кто прольет еврейскую кровь — его собственная кровь пролита будет. И еще говорит вам Йешу о заповеди любви к ближнему: если еврей попросит вас пройти с ним вместе милю, чтоб облегчить путь, вы должны пройти две и распрощаться с ним мирно. И если еврей ударит вас кулаком в правый бок, подставьте ему также левый бок… и скажите, что делаете так из любви к Йешуа. И не платите злом за зло, лишь скажите: „Из-за гордыни своей ты делаешь так“… И если с любовью будете принимать все злое, что сделают вам евреи, то воздаст вам Йешу… и будет у вас доля в грядущем мире вместе с Йешу».

Далее следует аналогичная проповедь Элиягу перед 310-ю ближними учениками Йешуа, где он тоже творил чудеса, излечивая прокаженных, хромых и слепых. И те тоже признали его. После чего Элиягу отделился от общины, жил в особом домике одиноко, не ел мясо и не пил вина (чтоб не нарушить кошерность пищи), но лишь хлеб и воду и плоды древесные. «И утихомирились бродяги и не делали более зла евреям… И спросили ученики, как имя его. И ответил, что зовут его святой Павел» (28).

* * *

Далее следует сюжеты, явно прибавленные к основной интриге в ходе вековых доработок. Например, сюжет о появлении папства. «В те времена был у еврейского народа большой мудрец, и звали его Шимон Кифа, потому что сидел он обычно на том камне, о котором пророчествовал пророк Йехезкель (в русской традиции — Иезекиил — М. Х.)… и умел он слагать великолепные гимны, а из камня доносился до него Небесный Глас». Он спорил с христианами и побеждал их.

Здесь можно обратить внимание на то, что «Кифа» по-гречески значит «камень», и если перевести это имя на латынь, то получится?… Петрос. Петр.

Христиане уговаривали его перейти к ним и установить новые законы, которые сделают их учение вечным: «Сам посмотри — нас становится все больше с каждым днем, а евреев — все меньше». Когда же он отказался, стали угрожать лишением жизни — ему самому и всем евреям.

И стали просить его евреи: «Спаси нас от них. Мы же примем твой грех на себя».

И пошел к христианам Шимон, и они сделали его папой. Он и повелел им, чтоб не делали евреям зла, дозволяли молиться в их синагогах и не принуждали их к крещению. И еще он установил христианам посты.

Жил он, подобно Элияху-Павлу, одиноко, в особой башне, сочинял стихотворные гимны и послал их евреям. Евреи переправили его письмо этнарху и руководителям ешив и раввинам, и те сказали, что гимны эти прекрасны и их можно читать в синагогах. «И по сей день читают их в синагогах». К этому месту переводчик сделал такое примечание: «Шимону Кифе приписывают авторство гимна „Нишмат коль хай“, включенного в субботнюю утреннюю молитву» (29).

«Христиане же называют Шимона Кифу „святым Петром“», — заканчивается сюжет.

Далее действие повести переносится во времена императора Константина и его жены Елены. Следует легенда об обнаружении святого Креста — для излечения проказы, которой заразился этот император. Сюжет опять повторяется: снова евреям угрожают казнями, если они не найдут крест, снова находится мудрец, владеющий Именем, которым можно творить чудеса. Почему я предполагаю, что этот сюжет был приставлен к основе агады позднее? Потому что ищут и находят «дерево», на котором распяли Йешуа. Между тем, как читатель помнит, в прежнем сюжете это было не дерево, а большая капуста… А мудрецы, которые «обнаружили дерево», еще раз заповедали христианам, которые порывались отомстить евреям за Йешуа, чтоб те соблюдали законы Петра и Павла, запрещающие преследовать евреев.

Последний сюжет связан с появлением нового персонажа, некоего персидского гоя (нееврея) по имени Нестор. Он «начал высмеивать христиан, подобно тому, как те высмеивали евреев». Этот Нестор цитировал Йешуа: «Не для того я пришел, сказал Йешу, чтобы отменять что-либо из сказанного в Торе, но для того, чтоб исполнять законы ее». И предложил христианам делать обрезание. И еще он говорил, что рожденный женщиной Йешуа есть такой же человек, как остальные, но на него снизошел Дух Святой и был он пророком.

По словам «Истории», он был «первым, кто посеял раздор среди христиан», и его опорой были женщины, потому что Павел разрешил христианам многоженство (которое тогда было разрешено у евреев — М. Х.), «он же, Нестор, хочет, чтоб христианин брал себе только одну жену и относился к ней с уважением. И за это женщины питали к нему большую любовь» (30).

И после конфликта со сторонниками Павла Нестор удалился в некую «Хацицу» (переводчик предполагает, что это некая местность в Северной Месопотамии) и деспотически правил там большим числом женщин, удалившихся вместе с ним. Последняя фраза «Истории» говорит о гибели Нестора от рук этих женщин во время какой-то непонятной ссоры. Так вкратце изложены неизвестные подробности из истории несторианской ереси.

* * *

Теперь, когда читателю известно содержание талмудического сказания о Йешу из Нацерета, разрешено уже вольно поразмышлять о парадоксах изложенного выше текста.

Начну с заглавия: «История о повешенном, или история о Йешу». В иврите слово «талуй» означает одновременно «повешенный» и «распятый» (ведь «распятый» и есть «повешенный», только не на виселице, а на кресте). Неслучайно, однако, переводчик выбрал не традиционное для русского читателя значение «распятый», а первое значение — «повешенный». Выбор слова «распятый» означал бы для еврейского читателя, что Йешуа убит неевреями, или, во всяком случае, не по еврейскому закону. Распятие — не принятый у восточного народа способ казни и незаконный с точки зрения еврейского судопроизводства. В предисловии переводчик, он же издатель (Пинхас Гиль) объяснил цель своей работы так: средневековый текст должен был послужить антихристианским чтивом, он откроет «русским» читателям, евреям из СССР, «как относились их предки к Йешу и основанной им религии». Что ж, благословен будь человек, сделавший землякам такой великолепный подарок, хотя поистине это тот случай, когда «не ведал, что творил».

Кстати, почему герой называется «Йешу», а не Йешуа? Греческий Иисус в современном иврите произносится как «Йошуа», в древности это имя звучало, как «Йешуа» (откуда его и заимствовал, например, М. Булгаков). Но это на правильном, литературном, иерусалимском иврите, а в галилейском произношении его имя звучало — «Йешу» (так считает профессор Д. Флюссер). Таким образом, история записана очень давно: она донесла до нас имя именно в том виде, как звали рабби из Нацерета его современники-земляки из Галилеи.

П. Гиль признает, что «еврейские мудрецы не считали „Историю о повешенном“ достаточно авторитетным источником. Причина такого отношения заключалась, в частности, в том, что некоторые из приводимых в этой книге рассказов либо вообще отсутствуют в талмудической литературе, либо значительно отличаются от того, что говорится в Талмуде о Йешу» (31). Думается, скептицизм богословов-ортодоксов может быть объясняем не только ясной для них, людей религиозно образованных, физической невозможностью некоторых эпизодов в сюжете (например, свободным допуском Йешу в то отделение Храма, где находилось «Святая святых» — ключевым моментом всей интриги. Вход в такое отделение для простого смертного, какими в глазах служителей Храма оказались бы Йешуа и даже посланный мудрецами Йехуда был ритуально абсолютно невозможен. Туда разрешалось входить только первосященнику и только раз в году — в Судный день). Но главное сомнение мудрецов — так мне видится — могло вызываться тем, что богословы не могли не почувствовать взрывчатую силу художественного текста, его несомненную народную ересь, которая ошеломляет даже современного читателя на любой странице «Истории о повешенном».

…Во всех спорах Йешуа с мудрецами он одерживает победы. Его цитаты из Торы более обширны, более убедительны, его логика сильнее и благороднее, чем у оппонентов. Сами мудрецы признают правоту его аргументов — по меркам Учения, они только утверждают, что эти мерки лично к нему никак не относятся. (Замечание: и более всего меня удивило в диспутах перед лицом царицы отсутствие ожидаемых возражений мудрецов против определения Йешу как «сына Божьего». Напоминаю еще раз текст: «Есть ли в вашем Учении то, на что он ссылается?» — спрашивает царица Елена. Они ответили: «Есть, но это сказано не о нем, потому что он не сын Бога и не Мессия… Мессию, которого мы ждем, можно будет распознать по следующим признакам… Сказано: „В его дни Иудея будет спасена и Израиль будет жить в безопасности, и вот имя, которым его назовут: Бог-справедливость наша“. И ничего подобного нельзя сказать о Йешу». Итак, Йешу назвал себя сыном Бога — и это не вызвало у мудрецов принципиального по сути отпора. Следовательно, у авторов сказания — тоже). Они ответили царице: его грех в том, что не он сын Бога, Йешу не соответствует нужным для этого звания признакам. Но ведь они не отрицали, что в принципе земной человек мог зваться сыном Бога на земле, если это был ТОТ!

А что если для средневекового еврейского мышления словосочетание «сын Бога» звучало совсем по-иному, чем для современных иудеев? Может быть, в древности оно действительно означало одно из титулований Машиаха (Мессии)?

В спорах с мудрецами Йешуа выглядит благородным и правым — именно с позиции еврейской Торы. Например, когда напоминает мучителям, что Тора учит помогать врагам (в ответ они поят его уксусом и надевают на голову терновый венец…) Или когда призывает своих сторонников воздержаться от кровопролития в своей, в еврейской среде, как заповедано Торой («люби ближнего своего, как самого себя»). Мудрецы же постарались убить как можно больше его сторонников — евреев же… Более того: его главное оружие — Тора, и он проповедует, что «пришел не для того, чтоб отменять что-либо из сказанного в Торе, но для того, чтобы исполнять все законы ее» — это последнее, финальное высказывание Йешу в тексте «Истории». После сих слов читатель прощается с героем агады…

Плюс — Йешуа вооружен знанием тайного Имени Божьего, которым творит чудеса. Более никакая земная сила за ним не стоит.

Зато главное оружие мудрецов — доносы властям: пользуясь тем, что среди министров царицы Елены имеется сочувствующие им персонажи, мудрецы сочиняют против него, выражась языком XX века, разнообразные «телеги».

Мне хочется обратить внимание моего читателя на три пункта:

а) на адресата доносов.

Для авторов «Истории о повешенном» в Эрец-Исраэль не существует действующих лиц — римлян. Будто такого народа в регионе не существовало! Никто, кроме евреев, не принимает участия в решении судьбы Йешуа… «Евреи Христа распяли» — да, эта версия в Талмуде более абсолютно высказана, чем в Евангелиях, и прослеживается она именно в еврейском варианте событий.

Но кто ж составил приговор, если Пилата не имелось в наличии? Слово «санхедрин» (синедрион в русской традиции. М. Х.) в тексте тоже ни разу не упоминается, что характерно. Никакой судебной процедуры не описано. Какая же инстанция занималась делом Иешуа?

Некая… царица Елена. Но не смешивайте ее со знаменитой императрицей Еленой, матерью (а не женой, как ошибочно сказано в «Истории») императора Константина, жившего почти три века спустя. Наша Елена — другой исторический персонаж. Современница описываемых событий.

Вот что сказано о ней в «Краткой еврейской энциклопедии»: «Елена — царица Адиабены (Эдессы)… Около 30 года н. э. вместе со своим сыном Изатом перешла в иудаизм… Вторую половину своей жизни провела в Иерусалиме. Елена возвела ряд великолепных зданий в Иерусалиме и Лоде и пожертвовала Храму золотой светильник. Умерла в Адиабене, ее останки были перенесены в Иерусалим… в гробницу, известную как „Гробница царей“ (31). А вот что в КЕЭ сообщается об Адиабене: „Адиабена — область в верхнем течении реки Тигр… В 30–60-е гг. н. э., в правление Изата, сына царя Монобаза и царицы Елены, Адиабена добилась значительной власти и влияния внутри Парфянского царства, в вассальной зависимости от которого находилась на протяжении почти всего эллинистического периода. Перед восшествием Изата на престол, он и его мать Елена приняли иудаизм (повествование об этом событии у Иосифа Флавия и в мидраше совпадают). После обращения в иудаизм правители Адиабены установили прочные связи с Иудеей. В ряде талмудических источников подчеркивается щедрость этих правителей по отношению к иерусалимскому Храму… Флавий передает, что путешествие Елены в Иерусалим, совершенное ею ок. 46 г. н. э., пошло на пользу жителям, страдавшим тогда от тяжкого голода“» (32).

То есть царица Елена действительно являлась «властью», но — в Парфии, а не в Эрец-Исраэль…

Сравнивая варианты еврейских легенд (Евангелий и Талмуда) о Йешуа, видим, что в «Истории о повешенном» Елене отведена та сюжетная роль, которую Евангелия отвели Понтию Пилату: Елена есть высший суд, высшая власть на месте, и сначала она сомневается, решилась на арест под давлением мудрецов, потом сама оправдывает Йешу, потом снова осуждает его — но после казни снова верит в его миссию и называет «сыном Божьим», обвинив в убийстве мудрецов.

б) описание «испытания» Йешу. Необычайно строгим, разработанным до мелочей был процессуальный ритуал еврейского суда (как принято вообще на Востоке, в отличие от Европы) — особенно в ситуации, когда требовалось выносить смертный приговор. Случалось, проходили десятилетия, пока религиозный суд выносил хотя бы один смертный приговор. Поэтому комическая игра, что описана в «Истории о Йешу» (жизнь еврея решают посредством известной детской игры: тебя шлепают сзади, а ты должен угадать, кто стукнул — угадаешь, выиграл жизнь, нет — проиграл), была абсолютно невозможна в рамках иудаистского правосудия. Достаточно мысленно представить случайный противоположный исход: ну, а что если бы Иешуа угадал, кто его стукнул палкой сзади? Значило бы это, что отныне мудрецы Израиля будут признавать его мессией и сыном Божьим?

в) долго, подробно описано, как ни одно дерево не могло принять тело Йешуа, как его пришлось возложить на огромную капусту. И вдруг через несколько страниц, когда интрига коснулась «животворящего креста», в тексте возникло «дерево», на котором Иешуа распяли, гвозди, которыми продырявили ему руки и ноги, откуда вытекала кровь… Значит, авторам известно было, что Йешуа распят на кресте, к которому его прибили гвоздями? Но тогда зачем сочинили легенду о побиении камнями, зачем придумали комическую капусту, на которой можно подвесить тело человека?

Объяснение трех загадочных момента — все одно и то же. То самое, что заставило евреев, сочинивших Евангелия, приписать смерть Йешуа не римлянам, а своим землякам.

В Евангелиях необходимость передать Йешуа из рук еврейского суда в руки римского наместника была обоснована формальным законодательством империи: мол, туземная администрация лишена была юридическогой прерогативы выносить смертные приговоры, и поскольку первосвященник и присные желали для Йешуа смертного приговора, они должны были отдать его Пилату. Мол, Йешуа фактически был осужден нашим судом, еврейским, но мы вынуждены были отдать жертву на заклание Пилату… Закон, мол, у Рима был такой! (Ниже мы коснемся неправдоподобия этого сюжета.)

Авторы Талмуда и мидрашей сочиняли свою агаду в том же направлении, но много, много решительней: они вычеркнули и Рим, и Пилата из сюжета вообще. Донос написали наши, и судили наши, и уксус вместо воды подносили наши же, и камни кидали, и терновый венец нацепили, и — за неимением дерева — на капусту наши водрузили тело… Роль Пилата исполнила еврейка (по вероисповеданию), царица Елена (в реальной истории она явилась в Иерусалим примерно через 15 лет после гибели Йешуа, естественно, не имея, да и не могла иметь, в чужой империи никаких властных полномочий).

Придуман шаржированный до идиотизма ход разбирательства-испытания. Зачем?

Мудрецы Израиля, проделавшие с Йехудой тот трюк, что придумал Йешу, для себя-то были уверены: Йешу, совершая чудеса, «жулит». Он точно знает, что получил свой дар не от Духа Святого, не озаренный Богом у Иордана в миг крещения на берегу Иордана, как говорится в Евангельских сюжетах, нет, мамзер, видимо, хитростью овладел знанием Имени и так творит чудеса. Человек, точно обманывающий других, — по Закону действительно подлежал казни. То есть талмудисты сочинили в своей версии подлинный, а не фальшивый, как в Евангелиях, криминал — за который и положено судить и казнить, подвели его в «агаде» под «настоящую статью», раз уж не могли это сделать на практике.

Но так как под такой сюжет, видимо, нельзя было подложить историческую подкладку (мы писали, что проникновение посторонних в Святая святых Храма реально оказывалось невозможным ни для кого, и уж талмудисты-то это знали лучше остальных), нельзя было представить свидетелей, невозможно зафиксировать вопросы судей и пр., то пришлось использовать тот единственный исторический факт, который об этом заседании до них дошел. В Евангелиях тоже рассказывается, как били Йешуа, как предлагали ему угадать, кто ударил — но там «игру» с осужденым смертником устроило жестокое и безграмотное быдло, стражники Храма. Талмуд же приписал дикую процедуру судьям, что по сути еще более невероятно, чем проникновение героя в Святая святых.

Почему не описана ситуация с Римом и Пилатом? Потому что если бы еврейский суд, например, малый Синедрион передал еретика-еврея в руки язычников для казни (вариант, описанный в Евангелиях), то судьи совершили бы немыслимое преступление перед еврейским Законом и общественным мнением. С точки зрения средневекового еврея христианство несомненно являлось опаснейшей ересью в еврействе, а Йешу при всех его личных добродетелях и талантах оставался для авторов «Истории» лжепророком и нарушителем Закона. Противники его, храмовая бюрократия, являлись для них же хранителями Божественной правды. Тут спора нет! Кто мог думать о еврейских мудрецах по-другому, тот уходил из общины в окружавший ее со всех сторон христианский мир. Но подобная расстановка сил в сказании (мудрецы — защитники Бога) получала в глазах любого еврея религиозно-нравственное оправдание лишь в случае, если самая жестокая расправа над еврейским еретиком осуществлена была по приговору еврейского суда и еврейскими руками. Авторы «Истории о повешенном» несомненно знали про крест и про гвозди распятия, и про то, каковы были пределы реальные компетенции Елены, а каковы — римлян — но они предпочли навалить на евреев все, даже то, в чем их не обвиняли христиане — и чашу с уксусом, и терновый венец, и исполнение казни (на капусте)… Все было возможно и прощаемо, кроме одного: кроме казни Йешуа язычниками через распятие! Отдать еврея, обвиненного в религиозном преступлении, римлянам — означало безнадежно опорочить еврейских мудрецов.

(Правда, вопреки распространенному мнению, иногда распятие приводили в исполнение и еврейские владыки. Такое один раз было. И все же, если бы в «Истории о Йешу» царица Елена приказала мудрецам распять Йешуа на кресте, то читателями «Истории» читалось бы это происшествие так: царица-саддукеянка повелела казнить законоучителя из праведников, из фарисеев-«прушим». Вот почему П. Гиль правильно отобрал в заглавии для слова «талуй» русский эквивалент «повешенный», а не исторически более достоверное «распятый»: переводчик верно почувствовал дух произведения.)

Особо отметим сюжеты со святыми Павлом и Петром, «агентами спецслужб» иудаистской жреческой элиты. Почему великий авторитет, самый знаменитый еврейский законоучитель эпохи раннего средневековья рабби Шломо Ицхаки (известный по аббревиатуре Раши), склонен был доверять столь невероятной интриге? (о чем написал П. Гиль в предисловии).

Еврейская община являлась единственной иноверческой общиной, которой официально дозволялось считаться сословием в средневековых городах. Невозможно представить мусульманский квартал в торговой Венеции тоже! Когда османский военный флот встал на якорь в Тулоне, в порту своего союзника, Франсуа I, чтобы совместно атаковать Карла V, это вызвало столь сильное недовольство подданных «христианнейшего» короля, что Франсуа откупился от мусульман огромной суммой денег, лишь бы они ушли по-доброму в свой Стамбул… А евреи сразу заимели то, чего не получили могущественнейшие в Европе османы, — привилегию на постоянное жительство в Европе. Даже когда феодалы подвергали их «законным» карам, эти преследования оказывались несоизмеримыми с гонениями на иных иноверцев. Альбигойцев (все же христиан, хоть и еретиков!) истребили до последнего человека, а евреев лишь изгнали из Франции (в соседние Италию и Испанию). Да и изгнания нередко сопровождались «извиняющимися» мерами (обеспечивался безопасный проезд до границ и пр.). Евреи, знакомые со злобным накалом христианского фанатизма, понимали уникальность своего социального статуса. И знали: еврейские привилегии существовали, потому что их санкционировала католическая церковь. Одобрил злейший идеологический враг, вдобавок главный социальный соперник (папские монастыри, конкурируя с евреями, считались важными кредитными учреждениями в Европе). Возможно, противоестественное, но идеологически обоснованное покровительство церкви и породило в религиозном еврейском сознании идею, что основоположники идеологии христианства — апостолы Петр и Павел — были тайными посланцами еврейских мудрецов, давшими христианам мудрые законы, в частности — «не мстить евреям».

(Кстати, теоретически допустимо, что, например, происхождение апостола Павла, в прошлом-то фарисея Шауля, ученика раббана Гамлиэля, действительно влияло на отношение некоторых отцов церкви к тому народу, из среды которого они вышли, и на наставления, что преподали своим последователям из новообращенных.)

Еще мысль в сторону.

Напомню: согласно тексту, еврейские мудрецы, испугавшись мощи и влияния христиан в собственной общине, подослали к сторонникам Йешуа агента, который обманом убедил еретиков отказаться от «мицвот», т. е. от заповедей и обычаев отцов. Якобы еретики-христиане мешали проводить обычные службы…

Вот здесь еврею, современному авторам «Истории», трудно было не задуматься над поведением религиозных деятелей прошлого — в рамках учения той самой конфессии, к которой они относились. Законы иудейской религии гласят: если твой брат, еврей, впал в заблуждение, в ересь, то обязанностью остальных является не отторжение, не изгнание ближнего, но борьба за его душу — проповедью («говорить, говорить, говорить») и личным примером благочестия. Мудрецы же избрали (согласно тексту агады, подчеркиваю) самый легкий, т. е. хирургический путь освобождения: вынудили всех заблуждавшихся отказаться от обета, данного Богу, и выкинули из веры предков значительную часть собственного народа.

Чтобы почувствовать, насколько подобная ситуация была чувствительной для исторического еврейского самосознания, напомню эпизод из истории еврейства 19 века: когда возникло хасидское движение, глава ортодоксов Элияху бен Шломо Залман (иначе Виленский гаон) отлучил всех хасидов от синагоги — объявил им «херем», анафему! То есть исключил из состава еврейского народа примерно половину национальной общины Российской империи… В ответ на что высшие авторитеты хасидской общины (ученики Дов-Бера из Межиричей) исключили из состава еврейства всю вторую половину, «литваков», «митнагдим»! Так что был такой момент в 19 в., когда формально евреев на белом свете вообще не существовало…

Авторы «Истории о повешенном» (кто бы они ни были) не могли не размышлять о великом грехе руководителей общины, которые был совершен с точки зрения иудаизма — вынуждении еретиков отказаться от ритуальных заповедей и окончательно порвать с заветом. Случайно ли в их уста авторы вложили слова, обращенные к Элияху-Павлу: «Мы клятвенно принимаем на себя все прегрешения перед Б-гом, которые ты совершишь из-за этого». Могли ли авторы — в их-то время — не задумываться о наказании, которое Божьим повелением, обрушилось на их народ после этой страшной клятвы — о гибели Храма, утрате родины и рассеянии — среди торжествующих христиан?

Подобные мысли, верно, посещали авторов Талмуда: например, в талмудическом толковании о причинах гибели Храма есть размышление: «Первый Храм погиб из-за трех (главных) грехов: идолопоклонства, кровосмешения и кровопролития. Но из-за чего погиб Второй Храм, когда евреи соблюдали заповеди? Из-за беспричинной ненависти друг к другу. Это показывает, что беспричинная ненависть равна идолопоклонству, кровосмешению и кровопролитию вместе взятым» (трактат Йона 9б). Эта истина касалась не только убийственных распрей господствующей ортодоксии с иными сектами внутри иудаизма, но и конфликта с иудеохристианами: намек можно обнаружить в талмудическом тексте, где говорится, что за сорок лет до падения Храма за грехи народа перестали открываться его врата. 40 лет до падения Храма — это ведь дата казни Йешуа из Нацерета…

 

Трудно дать общую характеристику «Истории о повешенном», потому что как историк я понимаю, насколько условно и ненадежно восприятие любого текста мной, как и моим современником — в отличие от читателя, для которого этот текст некогда предназначался. Вон даже в XX в. переводчик-издатель и его единомышленники были искренно уверены, что их издание, мол, оттолкнет русских евреев от Йешуа и вызовет симпатии к гонителям. Значит, и в наше время возможно нечто похожее в какой-то категории читателей? И тем более на таких единомышленников могли расчитывать в средние века…

Но для обычного современного читателя агады Йешуа выглядит несомненно главным положительным героем талмудического сказания. Он умен («мамзеры — они смышлены», признают и мудрецы), великодушен, благороден, красноречив, прекрасно образован в религиозном смысле слова. Мученик. Жертва, самой своей гибелью победившая губителей…

Только не делайте ложного вывода, якобы в «Истории о повешенном» мудрецы противостоят Йешуа как отрицательные персонажи — положительному. В глазах авторов на их стороне была несомненная религиозная правда. Потому-то каждая сторона в конфликте, что пронизывает эту агаду, играет предписанную ей Богом роковую, трагическую роль. Талантливому, умному, образованному мамзеру, восставшему против Закона, что унижал его, выбрасывал его на задворки жизни, на край общества, противопоставлены те, кто хранил Закон. Тут не морализаторская драма в духе классицистов или сентименталистов, а конфликт шекспировского размаха. Из русских сюжетов на память приходит, скажем, «Капитанская дочка»: лихой, по-своему благородный и страстный Пугачев против туповатых и скучных оренбургских генералов. Ведь никто не считает, что Пушкин полагал «пугачевщину» справедливой, нет, поэт был дворянином и цивилизованным человеком, «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», вызывал испуг и отвращение. Но мощная личность, дерзнувшая на вызов обществу, привлекали художника! Как в следующем веке же такая личность захватит автора «Хаджи Мурата» («С отсутствием добра Толстой еще может помириться, — писал В. Вересаев. — Но чего он совершенно не выносит, что вызывает в нем тоску, отвращение, почти ужас — это отсутствие все той же жизни, силы жизни».) В своем персонаже, в Йешу, авторы «Истории о повешенном» описали великую энергию, преобразующую мир, ту, что которую века спустя назовут «пассионарной» — именно под ее напором трусливо отступили мудрецы Израиля, которые, повторяю, для авторов Талмуда одновременно и несомненно обладали религиозной правотой. Но когда против Закона шла сила и воля наступающей волны жизни, эти «большие авторы» не могли не ощущать и иной, кроме Закона, некоей правды — Свыше.

И еще в «параллель» агаде вспомнилась мне при чтении «Истории о повешенном» легенда — эллинская легенда о Геракле. Может быть, тот «бродячий сюжет» тоже вдохновлял сочинителей «Истории»? Добродетельная Алкмена, ее муж Амфитрион, уехавший куда-то далеко, верховный бог, обманом принявший облик мужа и проникший к Алкмене, богатырь-младенец, которого Алкмена родила и который свое мамзерство должен был искупать подвигами. Только эллинский герой искупал внебрачное рождение от бога подвигами физической силы, а на Йешу — подвигами образования («И выучивал это Йешу за день столько, сколько другой выучивал за много дней»…)

Думается, что эта потаенная симпатия обычных евреев к своему, на еврейский лад былинному еретику-богатырю, отразилось в современном анекдоте:

Пикируются ксендз и раввин.

 Ну, что у вас за конфессия такая: всю жизнь вы раввин и раввин, выше никуда не прыгнете…

 А вы?

 Ну, если Бог даст, могу быть рукоположен в епископы.

 Всего лишь?

 Далее — кардиналом!

 Немного…

 Ну, знаете ли… Из кардиналов конклав выбирает в папы!

 Это что, весь предел?

 А чего вы хотите? Не Господом же Богом…

 Ну, не знаю, не знаю… Один из наших мальчиков уже сделал такую карьеру.

Версия Давида Флюссера

…Возможно, я ошибаюсь (кого-то мог пропустить в своих чтениях), но, кажется, кардинальный поворот в интересе евреев-интеллектуалов к образу и истории рабби Йешуа из Нацерета начался в XX веке (разумеется, речь веду о евреях, остававшихся верных своему народу и религиозной традиции). Исток приоткрыл, думается, лидер-основоположник культуры сионизма, историк и литературовед Йосеф Гдалия Клаузнер. В 1922 г. Й.-Г. Клаузнер выпустил монографию «Йешу ха-Ноцри, зманно, хайяв ве-торато» («Иисус из Назарета, его время, жизнь и учение»), вскоре переведенную на многие европейские языки. Естественно, сионист живописал Иисуса как гордого еврея, верного своему народу и осознававшего себя еврейским Мессией.

Клаузнер был поддержан своим великим современником, философом Мартином Бубером (к слову, страстным поклонником, собирателем и издателем хасидских сказаний). Вот что Бубер писал в «Двух типах веры»: «Я с юности воспринимал Иисуса как моего великого собрата… Мое собственное, по-братски заинтересованное отношение становилось все прочнее и чище, и сейчас я смотрю на него более прямо, чем когда-либо. И сильнее, чем когда бы то ни было, убежден: ему подобает занять важное место в истории веры Израиля».

Самым интересным исследователем в ряду этих сионистов мне видится упоминавшийся выше на этих страницах мой современник, нынешний почетный профессор Иерусалимского университета Давид Флюссер.

Немного о его научной судьбе. Давид (Густав) Флюссер родился в сентябре 1917 г. в Вене, выучился в Праге (специализация в университете — классическая филология и германистика). В 1939 г. переехал в Эрец-Исраэль, где изучал еврейскую историю. С 1955 г. доктор, с 1962 г. профессор Иерусалимского университета. Огромное воздействие на научную судьбу Флюссера, если судить по его трудам, оказали открытые в годы его молодости и позже тщательно им изученные «кумранские свитки» Мертвого моря. Именно новые источники убедили этого персонажа нашего эссе в еврейском происхождении христианства. В 1968 г. он издает самый популярный свой труд — «Иисус», в котором в максимально сконцентрированной форме изложил новаторские идеи по теме. Затем последовал «Иисус в контексте истории» (1969 г.) и, наконец, главное произведение — «Ха-яадут и мекорот ха-нацрут» («Иудаизм и происхождение христианства», 1979 г.)

В послесловии к русскому изданию «Иисуса» (оно вышло в свет в 1991 г., перевод Б. Тищенко, редакция С. Лезова) Флюссер так сформулировал главную идею и задачу этой работы:

«Среди ученых я отнюдь не единственный, кто на основании критического анализа источников пришел к выводу, что Иисус был верным своей религии евреем и что он был убит оккупационными властями в качестве такового. На протяжении человеческой истории подобная судьба постигла миллионы его собратьев по крови. Если моя книга хоть немного помогла читателю осознать, что жизнь Иисуса — жизнь еврея, она тем самым облегчила правильное восприятие слов Иисуса и понимание его судьбы» (32).

В этом эссе я для изложу аргументы и теоремы сочинения иерусалимского профессора.

Поскольку Давид Флюссер соблюдает «мицвот»-религиозные заповеди, он методологически подходит к образу древнего рабби-проповедника из Галилеи, прежде всего, согласно меркам своей религии. Собственно, именно этот, единственно возможный для него прием сделал его труд тем сочинением, которое считают выдающимся даже в безбрежном океане нынешней христологической литературы.

Меркой иудаизма по сути является такой, обычно непривычный в европейской среде критерий. Центральным пунктом поведения верующего иудея считается не собственно вера в Единого Бога (это условие как бы само собой и разумеется), но внешнее соблюдение заповедей-«мицвот», разработанного на все случаи жизни ритуала. И пока формальные заповеди в поведении еврея соблюдаются, завет с Богом считается нерасторжимым — вопреки любым идейным конфликтам, сомнениям, отклонениям в сфере догматики и религиозной политики…

В этом состоит отличие еврейской, возможно, и любой западно-азиатской культуры от культуры европейской, сформированной в лоне греко-римской традиции. Европейская традиция куда меньше, чем в азиатских странах, включает в себя органичным элементом разноообразные ритуалы и церемониальные правила — «с яствами, питиями и омовениями» («Послание к евреям» 9, 10). Европейцы в своем религиозном поведении — люди, намного более свободные, чем обитатели азиатского континента. Эту особенность, это отличие от евреев и от прочих соседей по континенту обозначено уже в одном из основополагающих христианских документов («Первое послание к коринфянам»): «Все, что продается на торгу, ешьте без всякого исследования для спокойствия совести: ибо Господня земля и все, что наполняет ее. Если кто из неверных позовет вас и вы захотите пойти, то все, предлагаемое ими, ешьте без всякого исследования» (10, 25–28). «Свободное от Закона отношение к жизни, — характеризует ситуацию Д. Флюссер, — есть характерная черта европейской цивилизации. Если бы христианство вначале распространилось в восточном, азиатском регионе, то в нем на почве еврейского Закона, вероятно, много больше развилась бы ритуально-церемониальная сторона. В противном случае оно не смогло бы быть естественной для этого региона религией» (33).

Иудей по вере Д. Флюссер в своем сочинении «выверяет» все поступки законоучителя из Нацерета по меркам не его учения, так сказать, его «идеологии», но по соответствию его поступков современному для Йешуа еврейскому Закону.

И вывод профессора таков: судя по Евангелиям, ни разу за всю жизнь Йешуа не нарушил ни одного правила современного ему еврейского ритуала. Все разночтения, которые удалось выявить в текстах, объяснимы либо разницей в толковании тех или иных еврейских обычаев в их иудейском и галилейском вариантах (например, как растирать в субботу подобранные на поле колоски, если путникам вдруг захотелось есть в дороге, а запасенной еды не имеется? В Иерусалиме полагали, что это можно делать только пальцами, галилейские же провинциалы позволяли себе использовать всю ладонь. Ученики Йешуа поступили по принятой именно в Галилее традиции, отметил Флюссер). Другой случай: в Иерусалиме считалось необходимым проводить ритуальное омовение рук дважды — перед едой и после нее. В Галилее же поступали по-старинному — мыли руки лишь после еды. Так делали и апостолы. Но это был еврейский, хотя и местный ритуал).

Иногда расхождение Йешуа с ритуалом, в котором его пробовали обвинить, объяснялось недостаточно внимательным понимание деталей происходившего. Например, существовал запрет на занятие исцелением больных в день субботнего отдыха — если не имелось непосредственной угрозы жизни пациенту. Йешуа же исцелил в субботу некоего сухорукого — «и рука стала здоровая». Являлось ли сие нарушением субботы? Вроде бы — да: ведь болезнь была хроническая, от сухой руки больной не мог внезапно скончаться. Но Флюссер обратил внимание своих читателей на два незаметных по началу обстоятельства: первое — что исцеление прозведено не физическим действием, а словом («Вытяни свою руку!»), а слово использовать в субботу по Закону можно. Главное же — Иешуа умышленно свершил акт этого исцеления в субботу, чтобы продемонстрировать своим землякам новый, открытый им моральный принцип: «Случилось же в другую субботу же войти Ему в синагогу и учить. Там был человек, у которого правая рука была сухая. Книжники же и фарисеи наблюдали за ним, не исцелит ли в субботу, чтобы найти обвинение против него. Но он, зная помышления их, сказал человеку, имеющему сухую руку: „Встань и выступи на середину“. Тот встал и выступил. Тогда сказал им Иисус: „Спрошу вас: что должно делать в субботу — добро или зло? Спасти душу или погубить?“ Они молчали. И, посмотрев на всех, сказал…: „Вытяни свою руку“. И… стала рука здоровой… Они же пришли в бешенство: „Что нам делать с Иисусом?“» (Лк 6, 6–11). То есть он доказывал им: делать в субботу добро — вопреки их мнению, дозволено Законом. Даже если он ошибался, это не было сознательным нарушением Закона, а аргументом в религиозном споре относительно дозволенного и недозволенного в субботу.

Принципиально же, размышляет Флюссер, у Иисуса не могло возникнуть разночтений с Законом: по высказанным им самим представлениям, на Законе держится мир: «Истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна нота и ни одна черта не прейдет из Закона, пока не исполнится все» (Мф, 5–18). В евангельских документах об Иисусе говорится так: «Он рожден под Законом» (Гал, 4, 4) «Он сделался служителем для обрезанных — ради истины Бога» (Рим. 15. 8).

Еще один пункт, зафиксированный автором-иудеем: проповедь Иисуса обращена именно к тем евреям, что соблюдали ритуальные традиции: «Не выходите на дорогу народов и не входите в города самаритян, — наставляет он своих апостолов, — а идите лучше к потерянным овцам дома Израилева» (Мф, 10, 5–6). Конечно, встречаются в Евангелиях и случаи служения Иисуса неевреям, например, особо выделяемая профессором история с римским сотником:

«У одного сотника слуга… был болен при смерти. Услышав об Иисусе, он послал к нему иудейских старейшин — просить исцеления. И они… просили убедительно, говоря: он достоин, чтоб ты это сделал для него, ибо любит наш народ и построил нам синагогу. Иисус пошел с ними. И когда уже был недалеко от дома, сотник прислал к нему друзей — сказать ему — „не трудись, Господи! Ибо я недостоин, чтоб ты вошел под кров мой. Потому и себя самого не почел достойным придти к тебе. Но скажи слово — и выздоровеет слуга мой. И я тоже подвластный человек, но имея в подчинении воинов, говорю одному: „Пойди“ — и он идет, другому: „Приди“ — и он приходит, третьему — „сделай то“, и делает….Иисус удивился и сказал идущему за ним народу: „И в Израиле я не нашел такой веры“. Посланные, воротившись, нашли слугу здоровым“» (Лк. 7, 2–11).

Примечательным мне показалось такое обстоятельство: у Давида Флюссера, человека религиозного (хотя принадлежащего к иной конфессии, чем христианство), я наблюдаю куда более высокую степень доверия к Евангелиям, чем у светских «библеистов», христиан по происхождению. Для него христианские религиозные мотивы по сути продолжают традиции знакомой ему с детства раввинистической литературы. Например, Флюссер естественно воспринимает рассказы Евангелий о чудесах Йешуа: чудотворец, есть редкий, но все же привычный образ и в древнееверейской литературе. «До разрушения Храма таких описано четыре, их них двое в Галилее», — замечает Флюссер. И перечисляет имена: рабби Ханина бен Доса, живший примерно через два поколения после Йешуа — когда он исцелил от неизлечимой болезни сына величайшего раббана («танна»), председателя религиозного суда раббана Йоханаана бен Заккая, и жена этого книжника спросила мужа: «Разве Ханина больше, чем ты?» — тот ответил: «Нет, но он стоит перед Богом как слуга перед царем, а я как князь перед царем» (Брахот 34б). Другой чудотворец из списка Флюссера — это Хони, «кругочертитель» (живший примерно за полвека до Йешуа). Он мог делать такие чудеса, что «ав-бет-дин», председатель Верховного суда Шимон бен Шетах говорил ему: «Если бы ты не был Хони, я бы тебя предал херему (анафеме — М. Х.). Но что я могу сделать? Когда ты привередничаешь перед Богом, он выполняет твою волю, как отец выполняет волю капризного сына. Ведь если сын говорит: „Отец, искупай меня в горячей воде или полей меня холодной водой, или дай мне орехов, или миндаля, или абрикосов, или гранат — отец для него это делает“». Оба раввинских примера показывают, что чудотворец, хотя как чрезвычайно редкий феномен, но воспринимался современниками естественно — как своего рода «Близкий к Богу», как, образно говоря, Его баловень-домочадец… Еще ярче третий пример — Ханан «сокровенный». В засуху евреи кричали ему кричали: «Аба, аба („папа, папа“ — М. Х.) дай нам дождь!» И он обращался к Богу: «Владыка мира, сделай это ради тех, кто не понимает разницы между Отцом, что дает дождь, и папой, который дождя дать не может» (Таанит). Глас небес к нему обращался: «Сын мой»…

Естественно, иудей, привыкший к описаниям такого рода в старинной еврейской литературе, вовсе не был смущен ими и в Евангельских сюжетах. Это открытое доверие религиозному тексту, вовсе необычное у цивилизованного по европейским стандартам читателя, позволяет Флюссеру увидеть новые, парадоксальные и для евреев, и для христиан нюансы в старинных сочинениях.

Вовсе не Флюссер, например, первым обратил внимание на пристрастие Йешуа к проповеди среди «своих» — об этом давно писали «христологи». Но вот новый феномен: в эпоху Йешуа (в отличие от современной практики) в еврейской среде существовало активное еврейское прозелитство — обращение язычников в «истинную веру». Это естественное поведение для верующих людей, убежденных, что «Бог Израиля — Бог единственный», что «всему миру должен явиться свет с Сиона». Обращенных тогда было много (к ним, например, явно относился тот сотник, чьего слугу исцелил Йешуа). Позже среди них успешно вели проповедь «павликиане», ученики апостола Павла, что привела к конечному торжеству в Европе мирового христианства. Но у тогдашних евреев существовали различия в отношении к прозелитизму и к прозелитам: фарисеи школы Шаммая противились прозелитству, фарисеи школы Хиллеля — поощряли его. Казалось бы, Йешуа должен быть по сути, по смыслу своей проповеди быть ближе к более мягкой школе Хиллеля. Но вот парадокс, открытый Флюссером: в целом Йешуа был как законоучитель действительно ближе к «школе любви», к школе Хиллеля, но по этой проблеме — прозелитизму — он был куда более строг и примыкал к «шаммаистам». «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, за то, что обходите море и сушу, чтоб сделать прозелитом хотя бы одного, а когда это случается, делаете его сыном ада, вдвое хуже себя» (Мф 23, 15)

Почему же — сыном ада? Почему — «хуже себя»? Почему именно он, оздатель универсалистской, мировой религии для всех народов, был против процесса обращения язычников в единобожие?

Это — типичный еврейский феномен, который мог зафиксировать и объяснить только верующий еврей-историк. По понятиям иудаизма, на евреев как на «народ Избранный, народ священников», возложена трудная, практически смертным человеком почти и невыполнимая миссия — исполнять все 613 заповедей (начиная с элементарных — обрезания, «кашрута», т. е. особым образом приготовленной пищи и пр.). На прочие же, обычные народы (гоим — в переводе на иврит) возложены — как на обычную паству — более легкие обязанности перед Богоом: всего семь заповедей (признание Всевышнего, запрет на убийство, на кровосмесительство, справедливый суд, запрет на поедание частей живой фауны и т. п.). Если они семь заповедей соблюдают, «у них есть доля в Царстве Небес». Но если «сыновья Ноя», так их зовут в еврейском богословии, перейдут в еврейство, они обязаны выполнять все 613 еврейских обязательств и, поскольку это почти невозможно сделать даже рожденным в еврействе, «обращатели» как бы склоняют их к новому греху. Непривычные к тяжести нового Закона люди потому-то и считаются хуже обратителей-соблазнителей, «сынов ада».

Кроме того, Йешуа в принципе с неуважением относился к обычным нравам «гоим», не к каким-то преступлениям, но к самим жизненным нормам других народов, к проявлению ими нормальных человеческих слабостей — например, к повседневной заботе любого главы семьи о хлебе насущном, о материальной стороне жизни: «Не говорите, что нам есть и что нам пить, или во что нам одеться, ибо это то, что прежде всего ищут язычники … Ищите же прежде всего Царства Небесного, а вот это все приложится вам… Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам о себе позаботится. Довольно для каждого дня своей заботы» (Мф, 6 23–34). Или к длинным молитвенным службам: «А молясь, не говорите многого, как язычники. Они думают, что в многословии своем будут услышаны» (Мф, 6, 7) И более всего он не приемлет их естественную человеческую привязанность к «своим»: «И если вы приветствуете только братьев ваших, — обращается он к евреям, — то что особенного вы делаете? Не так ли поступают и гоим?» (5, 47) Действительно, любить тех, кто с тобой согласен, кто тебе мил, — это ведь не заповедь веры, а нормальная человеческая реакция на мир. От своих же последователей Йешуа требовал большей любви!

Еще одна подробность в Евангелиях, на которую мог обратить внимание лишь знаток раввинистической литературы. Как известно Йешуа происходил из совсем простой семьи (в русской традиции — отец его был плотником), тем не менее он был весьма образован в релиозном смысле слова — недаром к нему именно так и обращались окружающие — «рабби» (Флюссер отмечает: в то время это обращение ко всем знатокам и толкователям Торы, даже если они не являлись официально признанными богословами: «Только в следующем поколении после Иисуса титул „рабби“ стал означать ученое звание»(33). Откуда же взялись его особые знания?

В ту эпоху, замечает Флюссер, многие разделяли мнение талмудического трактата «Пиркей Авот»: «Люби ремесло и ненавидь звание (раввина)». Книжники заставляли собственных детей выучить, наряду с Письменной и Устной Торой, еще и какое-то ремесло. И самыми образованными в религиозном плане являлись как раз столяры-плотники. Когда обсуждался сложный вопрос в Торе, то нередко слышалось: «Нет ли здесь столяра, сына столяра, который объяснит нам это» (Авода Зара 50б). Так что звание «сын плотника» значило для современников Йешуа нечто принципиально иное, чем для нас с вами…

* * *

Но если флюссеровский «рабби Йешуа» оставался вполне правоверным иудеем, почему ж его распяли в Иерусалиме? Ведь Давид Флюссер разделяет мнение авторов-евангелистов, что, прежде всего, еврейская священническая верхушка (вкупе с еврейским тетрархом — Иродом-Антиппой) предала противника в руки палача-язычника Пилата, именно она добивалась у римлянина осуждения рабби из Нацерета.

«У Иисуса были свои проблемы с Законом и заповедями, — фиксирует автор, — но такие проблемы могли возникнуть у всякого верующего еврея, который всерьез относился к своей вере» (34). В предшествующие века тысячи евреев были казнены (или пострадали иным образом) от преследований единоверцев по делам «об извращении веры». С приходом римской власти, равнодушной к еврейским спорам, этот феномен, казалось, ушел в историю. Йешуа, однако, не забывал предшественников по мукам: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете могилы праведников, и говорите: „Если бы мы жили во дни наших отцов, то не участвовали бы в пролитии крови“. Подтверждаете сами, что вы — сыновья тех, кто убивал пророков» (Мф, 23, 19–31).

В жестоких битвах продвигался процесс обновления древней веры. Еще за века до появления религиозного реформатора из Нацерета началось движение в народе к новой, более утонченной морали. Издревле, со времен Моше (в русской традиции — Моисея), еврейская вера держалась на обычном для первичного религиозного мышления противопоставлении праведников грешникам. Те, кто блюдут Моисеевы предписания, будут спасены в будущем мире, те, кто их нарушает, — бесповоротно осуждены! И неважен рациональный, умопостигаемый человеческим разумом смысл заповедей, надо просто их исполнять, не вдумываясь — зачем именно? Величайший из еврейских законоучителей (следующего за Йешуа поколения), Иоханаан бен Закай так сформулировал чистую условность Закона: «При жизни вас и мертвый не оскверняет, и вода не очищает. Но сказанное о них относится к предписаниям Царя Царей. Ибо Бог сказал: „Устав я установил, предписание я определил, человек не должен нарушать мои повеления. Так, как написано: `Вот Устав Торы, который заповедал Господь`.“» («Книга Чисел», 19, 2). Все. С этим живите и не спорьте, не задумывайтесь, господа евреи…

Но задолго до явления Йешуа появился в еврейском мире мудрец, Антигон из Сохо, который предложил новую для мира религиозную максиму: «Не будьте у Бога, как рабы, работающие для господина ради награды, но будьте, как рабы, служащие ему без корысти. И да будет страх Небес с вами!» Постепенно, в веках, исчезала старая рыцарская идея связи между небесным сюзереном, Господом — и его вассалами, евреями… Нет, ты служи Богу не как вассал, связанный договором, а как преданный слуга, как бескорыстный ратник Божий!

Прямолинейные выводы из постулата Антигона сделала верхушка священнической аристократии, образовавшая тогда группу (или фракцию) «цдуким» (по имени своего идеолога — жреца Цадока. В русской традиции их зовут на греческий манер — саддукеями). Саддукеи отвергали идею жизни вечной, воскресения из мертвых, Страшный суд — все, что должно было держать простое население в Страхе Божием. Исполняй Закон — но не из надежды на вознаграждение в будущем мире, а просто потому, что тебе так велено Богом…

Саддукеям противостояли народные проповедники и учителя, «отделившиеся» от них (на иврите — «прушим»), в русской традиции произносимые как «фарисеи». Эти несли массам традиционные ценности посмертного воздаяния, Страшного суда, греха и искупления… Битвы обеих сект за то, «чей Бог праведней», завершались страшными преследованиями побежденных — казнями, распятиями, травлей (с обеих сторон). Конечно, сей древний сюжет имеет к нашей теме косвенное отношение, но важно отметить: к моменту появления на историко-религиозной сцене Йешуа сложилась, как выражается Д. Флюссер, «целая диалектика греха в иудаизме» (36). Постепенно возникало осознание двух центральных проблем в рамках вновь формирующейся национальной идеологии, в тогдашних условиях бывшей всегда — богословием. Первая: в реальном мире праведникам не получить возмещения за праведность, праведники погибают неотомщенными. Обычно на земле торжествуют грешники. Хуже того и сложнее того: как правило, вообще невозможно смертному человеку отличить, кто же на земле на самом деле праведник, а кто грешник. И тот, и этот обычно сосуществуют в душе одного человека. Как, по каким критериям судить других людей? Как бороться со злом, если оно притаилось не в душах неких «сынов Ада», как думали предки евреев, но в сердцах буквально каждого из смертных, даже самого праведного? (десять веков спустя великий еврейский богослов рабби Моше бен Нахман, по прозвищу Рамбан или Нахманид, скажет: «Человек может быть отвратительным и в строгих рамках Торы»). Но тогда — кому в этом мире суждено считаться первым, а кому последним?

И в кругах учителей-богословов складывалось новое отношение к греху. Следует к любому ближнему проявлять милосердие и сострадание, независимо от того, праведен он или грешен. Не нам с вами судить человека! За грех, если он есть, будет отомщено, но отомстишь не ты, а Всевышний судья. Когда в Евангелии от Луки Йешуа говорит: «Будьте милосердны, как Отец ваш небесный!» (6, 36), он по сути повторяет ставшее привычным в народе суждение многих раввинов фарисейской школы.

Д. Флюссер процитировал авторитетнейший раввинистический источник начала 2-го в. до н. э, так называемую «Премудрость Иешуа бен Сираха» (в русской традиции — Иисус сын Сирахов)

Ярость и гнев — они омерзительны,

Только грешник в себе их носит.

Мстящему другим отомстит Господь…

Оставь обиду на ближнего — и тогда молись,

И будут прощены тебе твои грехи.

Ты хранишь гнев на человека,

К себе подобному не имеешь сострадания,

И молишься о прощении грехов?

А кто расплатится за твои грехи?

И задолго до рождения Йешуа возникли вблизи Мертвого моря обители необычной, закрытой еврейской секты — ессеев (Д. Флюссер называет ее весьма резко — «человеконенавистнической»). Ессеи презирали обычную житейскую еврейскую мораль и практику (не говоря уж, конечно, о недостойной даже и упоминания в их среде морали язычников), они были убеждены, что их соплеменники увязли в по горло в смертных грехах, лжи и лицемерии. И сами, назвав себя «Сынами Света», они отделились от прочих людей, «Сынов Тьмы», — насколько отделение было возможно в человеческом общежитии.

Однако и самая бесчеловечная идея, замечает профессор, дойдя в развитии до предела, может неким парадоксальным скачком вернуться оттуда в свою противоположность. Отторжение от грешного человечества завершилось у ессеев проповедью… полного отказа от мести злобным противникам: «Я никому не воздам за зло, добром я буду преследовать человека, потому что Бог будет судить все живое и каждому воздаст… Я не затею спора с людьми Ада до Дня мщения, но моего гнева не отведу от людей неправды и не успокоюсь, пока он не свершит правосудия» …. (Устав, 9, 21–26). Итак, великое открытие ессев состояло в том, что зло можно преодолеть добрыми делами. Флюссер комментирует парадоксальность их схемы: ведь под напором добрых дел, совершаемых для врага, и сам враг, если только он конкретный, обычный человек, неизбежно станет лучше, да и ты сам, мститель, невольно начнешь его любить (человеческой природе свойственно любить того, кому делаешь добро). Ессеи не понимали ни первого ни второго следствия из их постулата, но их новая нравственная идея превратилась в важнейший фактор религиозной, а потом и мировой истории.

Ибо одним из ессеев был близкий родственник Йешуа — Иоанн (Предтеча), проповедник с Иордана. Через него она, по видимому, и пришла к Йешуа: «А я говорю вам: не противься злому. И кто ударит тебя по в правую щеку, обрати к нему другую» (Мф, 5, 39), а от Йешуа вошла она в христианство. В новое время ее стал исповедывать по наследству от рабби из Нацерета Лев Толстой (его учение: «Иисус минус церковь»), за ним освободитель Индии Махатма Ганди, сокрушитель расового неравенства в США Мартин Лютер Кинг…

В сущности, когда сегодня читаем проповеди Йешуа, мы не обнаружим принципиальной пропасти между его нравственным учением и тем, что тогда же проповедывали две (из семи существовавших) фракций фарисеев — «фарисеи любви Авраама» и «фарисеи страха Ионы». Флюссер, например, цитирует важнейший раввинистический документ того времени «Завещание Вениамина»: «Глаза доброго человека не слепы; он проявляет сострадание ко всем, даже к грешникам, даже если они замышляют зло против него. Делая добро, он побеждает зло, и Бог защищает его… Дети, если ваши мысли обращены к добру, то и злые люди будут в мире с вами…. И корыстолюбцы не только умерят свою алчность, но отдадут угнетенным свои излишки… У расположенного к добру нет двух языков: одобрения и проклятия, оскорбления и почтения, мира и раздора, но у него — лишь чистое чувство ко всем…Это дела Велиала двусмысленны, нет в них простоты» (37). Профессор сопоставляет это с важнейшими заповедями Йешуа и находит у авторов много сходных максим.

Тем не менее, он тут же отмечает принципиальную разницу между проповедью рабби из Нацерета и основной массой фарисейских учителей. Дело вовсе не в том, что Йешуа много раз порицает фарисеев за фальшь и лживость этих «гробов повапленных» (покрашенных), внутри которых одна гниль и мерзость. Как раз обличение лицемерия фарисеев было нормальным в его время в еврейской среде (забавная деталь. Флюссер думает, что в истории известны только два имени подлинных «фарисеев» — историка Иосифа Флавия и апостола Павла, и то — лишь из их собственных уст, потому что термин этот в те времена нисколько не украшал раввина, а был чуть ли не оскорбительным… И именно по этой же причине: фарисеев подозревали в лицемерии — как нынешних политиков: за них голосуют, но им не очень верят…) Флюссер полагает, что разница в подходе к самой религиозной нравственности и к самой религиозной практике была действительно важной — у фарисеев и Йешуа.

Кто он есть, рабби Йешуа из Нацерета — по Флюссеру?

Личность харизматическая («харизма» по гречески означает — благодать), т. е. неизвестно, как и почему возникшая в обществе (Лев Гумилев полагал, что таких индивидуумов облучило некое излучение из глубин Вселенной, и из-за него они стали особенными, не такими, как все). В нормальном-то состоянии общество представляет собой замкнутую самовоспроизводящуюся систему, противящуюся новому, — писал великий философ XX века Анри Бергсон. — Само по себе перейти в новое состояние, принять новую мораль или новую религию ообщество не в состоянии. Это могут сделать отдельные, «героические», а с точки зрения традиций — «преступные» личности, они создают новые ценности, а затем своим примером, обаянием или силой увлекают за собой и остальных. «Возникает вопрос: почему у святых были подражатели и почему великие благородные люди способны увлекать за собой толпы? Они ничего не требуют и не просят, они не нуждаются в увещеваниях и призывах, само их существование есть призыв… По-настоящему знакомы с природой этого призыва только те, кто оказывался в присутствии выдающейся моральной личности» (А. Бергсон, «Два типа веры и морали» (38).

Так вот, если Йешуа оказался такой исключительной личностью — а иначе невозможно объяснить возникновение универсальной, мировой религии, ведь она возникла уже после его гибели — лишь от истока страстей учеников, поверивших в него, то как могли воспринимать такую личность нормальные, т. е. не злобные, не подлые типы (такие есть в любой крупной фракции, были, конечно, такие и среди «прушим» — где их нет?), но обычные для его времени богословы-единоверцы?

Мне видится, что восприятие харизматической личности, сомнения и опасения от его проповеди, громадной, ослепляющей, но в блеске — опасной, «героической и преступной» (по Бергсону), — все это можно представить нашему современнику, описав, как ни странно, реакцию нашего же современника.

Снова — Амос Оз:

«Я зову Христа „рабби Йешуа“… Именно так звали его первые ученики — „рабби“. Не „отче“, не „святой“ и не „пророк“. Просто „рабби“, что означает „учитель“.

Христос был еврейским неортодоксальным учителем, который хотел вернуть иудаизм к тому, что он считал его истоками. А, может, хотел продвинуть иудаизм к выводам, казавшимся логичными.

Разумеется, он не был христианином… Его нога не переступала и не могла переступить порога церкви. Он никогда не крестился и не преклонял колени перед крестом, ни перед каким-либо образом или подобием человеческого тела. Он не делал это ни разу в жизни. Выражаясь современным языком, он жил как еврей, стремящийся улучшить мир и усовершенствовать духовное наследие, и умер как еврей, отказавшийся идти проторенным путем…

Хотя христиане зовут его „Иисус Христос“ („Спаситель Помазанник“), для меня он, прежде всего, Йешуа, сын Марии и Иосифа. Рабби Иисус был прав, говоря о косности и ханжестве организованной религии и о том, что всем людям одинаково необходимо милосердие. Но этот человек горько ошибался, говоря о всемирном братстве и всеобщей любви. Любовь — продукт редкий, и если попытаться расстелить ее над всем человечеством, то покров окажется слишким тонким, практически неощутимым. Можно любить десять, даже двадцать человек, но если кто-то заявляет о своей любви ко всем странам Третьего мира, или ко всем бедным, или ко всем инвалидам, то эти заявления немного стоят. Более того, любовь способна в каждую минуту обернуться лютой ненавистью — при первом же разочаровании. В этом вопросе Ииусус был гораздо более опрометчив и гораздо менее осторожен, чем мудрецы Израиля, проповедывавшие справедливый суд, но не призывавшие полюбить весь мир» (39).

Его современники были, конечно, не против его идей о всеобщей любви, но — они слабо верили в их осуществление в нашем грешном мире. Немало есть свидетельств в Евангелиях, что некоторые вероучители сочувствовали проповеди Йешуа. «Книжник сказал Ему: „Хорошо, Учитель! Воистину сказал Ты, что один есть Бог и нет иного, кроме Его; и любить Его всем сердцем, и всею душой, всей крепостью, и любить ближнего, как самого себя, любовь есть больше всех всесожжений и жертв“. Иисус, видя, что он разумно отвечал, сказал ему: „Недалеко ты от Царства Божия“» (Мк, 12, 32–43). Другой эпизод — у Луки. Некий «законник» спросил: «А кто мой ближний?» Йешуа рассказал ему притчу о путешественнике, ограбленном разбойниками… Священник прошел мимо — не помог. Служитель Храма (левит) прошел мимо — не помог. А иноверец, самаритянин, проезжая мимо, сжалился — перевязал раны, привез в гостиницу и заплатил ее хозяину за цход за раненым. «Кто из этих трех был ближним попавшемуся разбойникам?» Тот сказал: «Оказавший ему милость». Тогда Иисус сказал ему: «Иди и поступай так же» (10, 37–38).

Рождался новый принцип морали: «Не судите, да не судимы будете. Оправдывайте и будете оправданы! Какой мерой отмерите вы, такой мерой отмерят и вам» (Лк, 6, 37–38). Само по себе это не было великой новостью: еще великий рабби Гиллель учил: «Не суди товарища своего, пока не побывал на его месте». Но Йешуа шел много дальше — он проповедовал истинную любовь именно и, в первую очередь, к грешникам! Когда фарисеи упрекали его за «дурное общество», в котором он предпочитал проводить дни, им было отвечено: «Во враче нуждаются не здоровые, а больные… Я пришел призвать не праведников, а грешников» (Мк, 2, 16–17).

Учение Йешуа было несомненно несоизмеримо — именно это слово и употребил Давид Флюссер — со здравым смыслом. И потому еврейские законоучители в массе своей его не могли поддержать. Ведь они — они отвечали за живой, существовавший народ…

Но они и не осудили его учение. Уже упоминалось о выступлении раббана Галиэля в Верховном суде в защиту апостолов, когда тот добился оправдания. Вот другой случай — когда перед Синедрионом предстал апостол Павел. «Узнал же Павел, что тут одна часть фарисеев, а другая саддукеев, и возгласил: „Мужи братия! Я фарисей, сын фарисеев, за чаяние воскресения мертвых меня судят…“ И, встав, книжники фарисейской стороны спорили, говоря: „Ничего худого мы не находим в этом человеке. Если же Дух или Ангел говорил ему, не будем противиться Богу“» (Деяния, 23, 5–10). Позже римский офицер напишет правителю Иудеи об этом суде: «Клавдий Лисий — достопочтенному правителю Феликсу — радоваться!.. Я нашел, что обвиняют его в спорных мнениях, касающихся закона их, но что нет в нем никакой вины, достойной казни или оков» (там же, 29–30). Третий случай подобного типа описывает Иосиф Флавий. В 62 г. был обвинен в хуле на Синедрион (как можно понять текст, за обвинение Синедриона в убийстве своего брата) брат Учителя, глава иерусалимской христианской общины Яаков. Он (видимо, и еще несколько христиан) был казнен по еврейскому обычаю — забит камнями. Тогда фарисеи, члены Синедриона, обратились к светским властям с жалобой на незаконную процедуру вынесения приговора (видимо, без участия оппозиционных членов Верховного суда) — и первосвященник был по жалобе фарисеев лишен от сана.

* * *

Здесь, наконец, мы возвращаемся к главному сюжету, который занимает нас в истории Йешуа — к его суду и казни. Если фарисеи, принципиально расходясь с Йешуа во мнениях, не участвовали в организации судебного (а по мнению Флюссера — даже внесудебного) убийства — кто же тогда подготовил и организовал смертельную акцию и почему?

Давид Флюссер предполагает, что политическое преследование Йешуа начались еще в Галилее. Он цитирует Иосифа Флавия: «Вокруг Иоанна (Предтечи — М. Х.) собрались люди, воодушевленные его словами. Ирод же, боясь, как бы Иоанн, обладая такой силой убеждения, не поднял мятеж (казалось, по его совету люди сделают все), решил, что лучше предупредить события и покончить с Иоанном, не дожидаясь восстания, а не раскаиваться потом, если случится переворот. Заподозренный Иродом, Иоанн был отправлен в Махерон и там убит» (40) (евангельскую версию, завершающую сюжет, с Иродиадой и Шуламит (Саломеей) не стоит пересказывать). При чем тут, однако, Йешуа? Оказывается, рассказ у Матфея об этом историческом эпизоде начался с такого стиха: «В то время Ирод-четверовластник услышал об Иисусе и сказал служащим при нем: „Это Иоанн креститель, он воскрес из мертвых и потому чудеса делаются им“» (Мф, 14, 1–2). Т. е. мысль о воскресении праведника из мертвых, о сопровождающих его воскресение чудесах, заранее бродила в сознании иудеев, даже самых высокопоставленных властителей. Ироду-Антиппе могло показаться нужным избавиться от «воскресшего Иоанна», как было сделано с самим Предтечей, и он мог отдать нужный приказ. «В то время пришли некоторые из фарисеев и говорили Ему: „Выйди и удались отсюда: Ирод хочет тебя убить!“ И сказал им: „Пойдите, скажите этой лисице: `Се, изгоняю бесов и совершаю исцеление сегодня и завтра, а в третий день кончу. А впрочем, мне должно ходить сегодня, завтра и в последующий день, потому что не бывает, чтоб пророк погиб вне Иерусалима. Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе`!“» (Лк 13 31–34). И — ушел он от Ирода в Иерусалим. Если суждено погибнуть от рук врагов, то пусть это свершится, как положено посланному Богом — в Иерусалиме. Это было предсказано еще в видении на горе Табор: в день Преображения Моше и Илия «говорили о его будущей кончине в Иерусалиме» (Лк 9, 31).

Реальная опасность в столице, на первый взгляд, была много меньше, чем в Галилее — под властью кровавого и подозрительного властителя. Да, у Йешуа возникали разногласия с местными богословами — в основном, из-за исцелений в субботу. Староста одной из синагог, «негодуя, что Иисус исцелил в субботу, сказал народу: „Есть шесть дней, в которые должно делать. В те и приходите исцеляться. А не в день субботний“. Господь сказал ему в ответ: „Лицемер! Не отвязывает ли каждый из вас осла или вола своего от яслей в субботу и ведет ли поить? Сию же дочь Авраамову, которую связал сатана уже 18 лет, не надлежало ли освободить от уз его в день субботний“. И когда говорил он это, все противившиеся Ему стыдились» (Лк 13,14–17). Но подобные разногласия не грозили смертным приговором, и даже, видимо, судом тоже не грозили… Да, он совершал формальные правонарушения с точки зрения книжников — например, вернул зрение слепому в субботу — и не просто словом, на что как бы и вырвал у них согласие, но прямым действием: «Плюнул на землю, сделал из слюны мазь и наложил на глаза больному», тот прозрел. Но по сути современников-книжников пугала лишь необыкновенная мощь чудотворца (помните, и Шимон бен Шетах говорил чудотворцу Хони: «Если бы не был Хони, я бы подверг тебя херему (анафеме)»). Нечто подобное свершалось в отношении к Йешуа: «Принесли к нему парализованного… Видя их веру, Иисус сказал: „Сын мой, прощаются тебе грехи“. Тогда некоторые из книжников подумали: „Он кощунствует. Кто может прощать грехи, кроме Бога?“ Иисус же, угадав их мысли, сказал: „Что за мысли у вас в душе? Что легче сказать: „Прощаются тебе твои грехи“ или „Встань и ходи“. Знайте же, что человек имеет власть прощать грехи на земле. И он сказал парализованному: „Встань, возьми постель и иди домой!“… И все пришли в ужас и славили Бога за то, что он дал такую власть человеку“» (Мф, 9, 2–8) В принципе считалось, что болезни посланы сатаной за людские грехи, поэтому достаточно изгнать бесов — и человек выздоровеет. Йешуа же объявил, что Бог наделил его властью прощать даже такие грехи, которые не имеют отношения к самому прощающему. Он имеет право исцелять больного — за веру того! От этого, как было сказано, богословы могли приходить в ужас, но непосредственной угрозы жизни и свободе тут, по Флюссеру, никак не могло возникнуть.

Значит, возможно, виновна римская власть? Ей принадлежала светская компетенция в Иудее, в Иерусалиме особенно…

Но, по Флюссеру, Йешуа не представлял для Рима прямой опасности. Конечно, он объявил наступление нового Царства — вся проповедь всеобщей любви была возможна только в преддверии нового, наступающего Царства истины, Царства Бога. Оно казалось Ему совсем рядом, близким. Царство уже началось — с появления Иоанна, уже возникло движение к Богу, чтобы прорвать завесу, отделяющую людей от Него. «О Царстве можно сказать так: берет человек горчичное зернышко и сеет его в поле. И оно вырастет и превращается в дерево. И прилетают птицы и вьют гнезда в его ветвях» (Лк, 13 18–19). Тогда человеческие звания утратят силу, тогда последние станут первыми, а первые — последними… «Истинно говорю вам — мытари (сборщики налогов — М. Х.) и блудницы (проститутки — М. Х.) впереди вас войдут в Царство Бога» (Мф, 21 31–32). Сатана, владыка болезней, потеряет свою власть — и болезни уже стали исчезать по его, Йешуа, велению, ибо он ведет людей навстречу Царству Бога. А с приходом такого Царства — что ж, давно известно, что Римская империя как бы испарится сама собой…

Чужеземное (в частном случае, Римское) владычество над Израилем есть следствие греховности народа: «Если бы Израиль выполнял слова Закона, который ему дан, ни один народ и ни одно царство не властвовали бы над ним. Ведь что говорит закон? „Если дом Израиля будет нарушать Закон, то над ним будут господствовать народы, а если он будет соблюдать Закон, то отступят от него горести, утраты и печаль“» (Таргум Зах., 14, 9). Еще: «Кто берет на себя бремя Закона, облегчается ему несение бремени царств земных и тяготы путей сего мира. Но тот, кто облегчит себе бремя Закона — усугубятся ему бремя царств земных и тяготы путей мира сего» (Пиркей Авот). Отсюда возникла компромиссная позиция Йешуа в знаменитой истории с динарием кесаря. Деньги даны человеку кесарем и потому должны возвращаться ему же. Не служи одновременно Богу и богатству (маммоне), отдай властителю денег законную его долю в этом мире — и поспешай на суд к истинному Владыке Израиля…

Но тогда кто? Римляне все же казнили Йешуа… Давид Флюссер не отступает от традиционной для евреев версии прежних сказаний о рабби из Нацерета: он считает, что в этой гибели были повинны не иноземцы, не светские власти Рима, но те, кто названы им «храмовой», или «культовой бюрократией». Высшие служители Иерусалимского храма, окружающие трон первосвященника, — вот кто были истинными убийцами Йешуа!

Но если рабби был, по Флюссеру, невинен перед Законом, то — чем и как довел их до преступления (осуждение невинного есть грубое нарушение Закона?)

Храм считался оплотом саддукеев, самых образованных и самых информированных людей в еврейской элите. Они ведали про необъятную силу мировой империи, о которой простые люди не догадывались, они трезво взвешивали несоизмеримость народного сопротивления с гигантской мощью владычицы полумира и Средиземного моря. Саддукеи пытались хитростью и маневрами предотвратить народное восстание, ибо оно угрожало нации безумной катастрофой (каковая и случилась через 40 лет!). Как лица, постоянно сотрудничающие с ненавистным, жестоким, беззаконным оккупационным режимом, обитатели Храма находились в кольце народной ненависти, той ненависти, в которой — иногда и несправедливо — тонут любые коллаборанты. (А эти все, целиком, погибли через 40 лет, в дни Иудейского восстания). А на фанатичном-то Востоке такая ненависть — смертносный океан!

И вот является в их город издалека провинциал-галилеянин, чья ученость у знатоков Писания под большим вопросом (формального-то «диплома», смихи, у них он не получал!), с утопическим предсказанием скорого пришествия Царства, которого они, конечно, тоже теоретически ждут, в которое верят, но ясно, что на сегодня это лишь миф, мечта, облака в небе… Его встретили толпы обезумевших иерусалимских простолюдинов, крики «Осанна!», слышалось пение Псалмов на улицах, под копыта его осла бросают разные одежды (Мф. 21,11). Он является в родовую их вотчину, в Храм и учит там народ, как власть имеющий. Одного этого факта достаточно, чтоб столичные умники и знатоки текстов, с их обширными претензиями и наследственным выскокомерием, могли выскочку возненавидеть!

«Пришли опять в Иерусалим. И когда он ходил в Храме, подошли к нему первосвященники, и книжники, и старейшины и говорили ему: „Какой властью ты это делаешь? И кто тебе дал власть делать это?“ Иисус сказал им в ответ: „Спрошу и я вас об одном, отвечайте мне: тогда и я вам скажу, какой властью… Крещение Иоанново с небес или от человеков?“… И сказали … „Не знаем“. Тогда Иисус сказал им в ответ: „И я не скажу, какой властью это делаю“» (Мк, 11, 27–33).

Потом случилась известная история с изгнанием торгующих из Храма, и, по мысли Флюссера, более всего его ненавидели его за то, что он оказался прав — даже и в их глазах (потому что после его гибели они придумали-таки практический способ, как вынести торговлю, необходимую для свершения жертвоприношений, с самой территории Храма). И именно потому, верно, до смерти их напугало его обещание, когда они приступили к нему с новыми вопросами: «Каким знамением ты докажешь нам, что имеешь власть так поступать», а он ответил: «Разрушьте Храм сей, и я воздвигну новый за три дня» (Иоанн 2–19). По Марку и Луке, об этом зашла речь и потом, на суде, и лжесвидетели истолковали его слова (а, может, не лжесвидетели, замечу в скобках, может не солгали, а так услышали, так его поняли) как прямую угрозу Храму: «И некоторые, встав, лжесвидетельствовали… „Мы слышали, как он говорит: „Я разрушу Храм сей рукотворенный и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный““ (Мк 14–58). Элита Храма не могла не поверить ему — и потому-то и была безумно напугана! Храм — последнее, что оставалось у них в Иудее: вся периферия, весь город были уже захвачены сектантами разных фракций иудаизма, и вот явился чудотворец, который способен в три дня лишить их, аристократов нации, последнего достояния.

Они обратились за содействием к Пилату. „Римляне ревностно заботились об охране культовых сооружений на территории империи, — пишет Флюссер, — стало быть, в их задачу входило и избавление первосвященников от возмутителей спокойствия“ (41). По сведениям профессора, через тридцать лет жрецы Храма выдали римскому наместнику еще одного еврея, пророчествовавшего о гибели Храма, но тот римлянин правильно установил диагноз задержанного — душевное заболевание, и отпустил нового Йешуа (его звали бен Анан).

„Жители Иерусалима и начальники их… не найдя в нем никакой вины, достойной смерти, просили Пилата убить его“ — Флюссер считает, что в „Деяниях апостолов“ (13, 27) верно отражена историческая ситуация. Не нашли в нем вины сами — и попросили об услуге римлянина.

Кем же был этот римлянин, прокуратор Понтий Пилат?

Сохранилась его характеристика, данная последним царем иудеев Агриппой в письме к императору Калигуле (составлял письмо для царя, по видимому, Филон Александрийский, и потому оно найдено среди его сочинений): „Пилат по натуре упрямый, своевольный и грубый… Его злодеяния — взяточничество, насилия, грабежи, истязания, оскорбления, беспрестанные казни без приговора и бесчисленные невыносимые жестокости“. Несложно предугадать, какая судьба ждала еврея, попавшего на суд подобному наместнику.

Тем сильнее поразили современников явные колебания прокуратора при вынесении приговора. Сначала он вежливо отослал галилеянина, так сказать, в органы юстиции по месту свершения преступления — тетраху Галилеи Ироду-Антиппе. Мы-то знаем — Ирода интересовало одно: не воскресший ли это Иоанн? Убедившись, что перед ним другое лицо и вдобавок, что оно уже покинуло пределы его владений и более не опасно, он вернул арестанта Пилату. Чем последний остался очень доволен — „Деяния“ упоминают, что с того дня они подружились. Дальнейшие попытки прокуратора оставить Йешуа в живых, включая предложение амнистировать осужденного в качестве дара народу на Песах, тоже хорошо известны. Не буду их пересказывать, а изложу версию проф. Д. Флюссера.

Флюссер предполагает, что Пилат был вовсе не против в чем-то угодить жреческой элите в рамках выполнения своих прямых обязанностей. Но, помимо этого, у него имелись собственные интересы в Иерусалиме. Амнистия на Песах была привилегией римского наместника, но „по раввинской литературе мы знаем что такая амнистия чаще всего не свалилась с небес: ей предшествовали продолжительные хлопоты“ (42), отмечает Флюссер. У Пилата и первосвященника имелись разные интересы: Пилат, прежде всего, хотел казнить более опасного для него врага — боевика Варраву (Бар-Абу). А первосвященник был заинтересован в гибели Йешуа и в спасении, выражаясь в современных терминах, боевика-террориста: это сулило навар, авторитет у иерусалимской толпы. Толпа всегда предпочтет, уж если ей предстоит выбирать, героя, сражавшегося с врагом оружием в руках, а не какого-то бродячего проповедника. Жреческая верхушка сама побаивалась казни Йешуа: да, они хотели убить его, „но говорили: только не в праздник, чтоб нем сделалось возмущение в народе“ (Мф, 26, 5). А убийство-то происходило как раз в праздник… Первосвященник и его люди нуждались в тот момент маневре. Пилат же играл в другую игру, но — проиграл: вынужден был отпустить именно Варраву, на которого, в первую очередь, точил свои клыки, а Йешуа отдал палачам…

Флюссер напоминает, однако, что „Деяния апостолов“ в таком порядке перечисляют убийц:

„Восстали цари земные, и князи собрались вместе на Господа и на помазанника его“ (Псалом, 2, 1–2). Ибо поистине собрались в городе сем на Святого сына Твоего Иисуса, помазанного Тобою, Ирод и Понтий Пилат с язычниками и народом Израильским» (4, 26–27).

Еще одно любопытное замечание Флюссера — по поводу сохранившегося ответа Йешуа на следствии у первосвященника. Одно за другим проваливались попытки провести в Синедрионе обвинение — сначала в намерении разрушить Храм (Йешуа отказался подтвердить, а любая проверка, необходимая, согласно еврейской судебной процедуре (в случае отказа обвиняемого признать свою вину), выявила бы ошибку в показаниях свидетелей — Йешуа вовсе не угрожал разрушить Храм, а напротив, предложил вопрошавшим самим попробовать его разрушить, а тогда он восстановит Храм за три дня! Однако чтобы избавиться от ставшего в тягость возмутителя спокойствия, первосвященник решил «проработать» другой вариант. До него доходили слухи, что кое-кто считает этого Йешуа Мессией. А для римского (нееврейского!) суда это был достаточный повод для распятия. И он спросил обвинямого: «Скажи, не Мессия ли ты?» И Йешуа ответил: «Отныне Сын человеческий будет сидеть по правую руку Божественной силы». «Итак, ты Сын Божий? Он отвечал: „(Это) вы говорите, не я“. Он же сказал: „Какое еще нужно нам свидетельство? Ибо мы сами слышали из уст Его“» (Лк, 22, 69–72). Все — задача была выполнена: сам сказал!

Между тем, чисто юридически его, конечно, не могли осудить они сами. Евреи издавна верили в возможность того, что смертный может восстать из могилы и продолжить свою жизнь (Элияху, он же Илья-пророк, Моше, Иоанн). Нечто подобное ответу Йешуа на вопрос первосвященника говорили, например, про библейского Мелхиседека: в конце времен он восстанет и сядет возле Бога как судья. Потому им и пришлось не выносить приговор самим, а «поднялось все множество их, и повели Его к Пилату» (Лк, 23, 1)…

Далее — суд и казнь. «По пути римляне остановили Симона из североафриканского города Кирен и заставили нести Иисусов крест. Ничего необычного не было в том, что оккупационные власти призывали к трудовой повинности паломников, стекавшихся на на еврейские праздники» (42). Как странно звучит этот привычный нам термин «трудовая повинность» в тексте иерусалимского профессора.

Необыкновенный поворот в сюжете казни Йешуа зафиксирован автором в послесловии к его «Иисусу», написанном спустя четверть века — уже для русского издания. По словам Д. Флюссера, евангелист Марк принадлежал к чрезвычайно одаренным, к «убедительным» литераторам. Высокохудожественную натуру Марка увлек созданный им образ одинокого Йешуа, в разгаре мирской славы внезапно оставленного всеми — семьей, учениками, народом, идущего на казнь посреди неистовствующей, враждебной толпы и послушно принимающего смерть и муки, но не изменяющего собственному Божественному предназначению. Этот образ был написан биографом настолько мощно, настолько увлекает воображение читателей, что подобная фигура врезалась в память человечества на века. В том числе в воображение самого Флюссера. Особенно живым образ смотрится в нашу, «экзистенциальную» эпоху. Между тем, через четверть века Флюссер обратил внимание на описание казни другим евангелистом, Лукой: «И шло за ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о нем». Иешуа по пути на казнь говорил им: «Дщери Иерусалима! Не плачьте обо мне, но плачьте о себе и детях ваших…»… Потом казнь, знаменитое: «Отче, в руки Твои предаю дух твой». «И, сказав, испустил дух. Сотник же, видя происходящее, прославил Бога и сказал: „Истинно, человек этот был праведник“. И весь народ, сошедшийся на сие зрелище, видя происходившее, возвращался, бия себя в грудь» (23, 27–29 и 42–45). Неправда ли, мало похоже на привычную нашему воображению картину убийства одинокого праведника, проклинаемого толпой?

Д. Флюссер на протяжении книги умело поворачивает привычные нам стереотипы жизни Йешуа в новых ракурсах, пользуясь новым прочтением и Евангелий, и «Деяний» и — раввинистической литературы. Для него рабби Иешуа из Нацерета был одним из великих сынов народа, судьба которого была трагически отторгнута от еврейства — подобно тому, как величайшего мудреца античного мира Сократа, отвергли и убили его же сограждане афиняне.

«Иисус был великим религиозным реформатором, оставаясь внутри еврейской религиозной традиции, но история распорядилась так, что христианское движение было выплеснуто из лона этой традиции» (43), — подвели черту в предисловии люди, сделавшие этот текст доступным для русского читателя — переводчик Б. Тищенко и редактор С. Лезов.

Искусство адвоката евреев

Центральный персонаж новой главы, Хаим (Герман) Коэн, — в каком-то смысле некий тип деятеля, в рамках израильского общества «контраверзного» профессору Давиду Флюссеру.

Правда, он на шесть лет старше — родился в 1911 г. в Любеке (Германия), изучал филологию и семитские языки в Мюнхенском университете. В 1930 г. приехал в Израиль и учился в «Мерказ ха-рав» — знаменитом питомнике раввинов национально-религиозного направления, сочетающем иудаистскую ортодоксию с сионизмом в практической политике. Через два года Коэн вернулся в Германию, изучал там юриспруденцию — и в 1933 г. защитил диссертацию по праву. Вернулся в Израиль и занялся частной адвокатской практикой.

Незадолго до провозглашения Израиля он стал юрисконсультом Сохнута, агентства, фактически исполнявшего тогда обязанности «правительства Еврейского государства в пути». С 1948 г. — государственный прокурор (в Израиле должность, соответствующая, скажем, российскому первому заместителю генпрокурора). С 1950 г. — юридический советник правительства (а это — полноценный генпрокурор, к тому же с расширенными полномочиями). В 1952–53 гг. — министр юстиции. Потом опять юридический советник правительства, затем член Верховного суда, заместитель председателя Верховного суда Израиля. В 60-е гг. член комиссии ООН по правам человека, потом член Международного суда в Гааге и член президиума Международного института по правам человека в Страсбурге. На всех занимаемых постах — страстный защитник либеральных ценностей и приоритетов. Плюс известный юрист-теоретик и университетский лектор по международному праву и истории юриспруденции.

Почему практик юстиции Коэн заинтересовался историей, связанной с давним процессом Йешуа из Нацерета?

По его собственному рассказу, все началось с того, что после создания государства Израиль блестящего и относительно молодого юриста пригласил к себе на аудиенцию Моше Змора, самый авторитетный человек в тогдашней национальной юриспруденции — председатель Верховного суда Израиля.

— Ко мне поступают ходатайства от организаций «Христиане — друзья Израиля», — сказал Коэну его босс…

Тут надо объяснить, кто такие — «Христиане — друзья Израиля». Существуют во всем мире многочисленные секты христиан-фундаменталистов, считающих, что второе пришествие Христа может свершиться лишь в тех исторических условиях, что аналогичны существовавшим к моменту его первого пришествия. То есть евреи должны собраться вновь — все — на Святой земле, и только тогда исполнится обетование: Йешуа явится к нам в силе и славе, чтобы убедить мир в своей миссии, отделить овец от козлищ и — преобразить жизнь по слову пророка Исайи (Йешаяху). Поэтому организации «Христиан-друзей Израиля» по мере сил помогают сионистам в разных уголках земли (в том числе деньгами), а также и в самой стране. В интересах, как они полагают, христианства.

— …Они просят, чтобы Верховный суд Израиля реабилитировал их рабби из Нацерета, — продолжал Змора. — Присылают мне материалы, — кивнул на приготовленные для гостя толстые папки. — Прими-ка дело о реабилитации Йешуа из Нацерета к рассмотрению.

И Хаим Коэн занялся поручением Моше Змора. Оно отняло у него примерно 20 лет жизни (ведь, по подсчетам самого автора, только за последние сто лет вышло в свет около шестидесяти тысяч книг, посвященных жизни и смерти Йешуа). Весь этот материал ему предстояло рассортировать и изучить, прежде чем формулировать какие-то выводы.

Неподъемную работу, однако, сильно облегчил странный факт: лишь немногие из этих книг затрагивали тему суда над Иисусом. «Книги, написанные юристами, почти отсутствуют, — констатировал Коэн в конце своей работы. — Это удивительно: в истории человечества не было судебного процесса, имевшего такие значительные последствия, как этот. И все же ни один процесс не содержал столь далеко ведущих признаков судебной ошибки, не было судебного процесса, отзвуки которого не потеряли бы своей силы даже по истечении двух тысячелетий. И ни один процесс не был освещен так неудовлетворительно и неполно» (44).

Через 20 лет результаты израильского «исследования о реабилитации Иисуса Христа» были опубликованы в книге «Мишпато шель Йешу ха-Ноцри» («Суд над Иисусом из Назарета»). На русском языке монография была издана еще через 29 лет под другим заглавием «Иисус: суд и распятие».

Вкратце выводы Коэна можно формулировать так:

реабилитации обвиняемый Йешуа из Нацерета по закону не подлежит.

По еврейскому праву, как считает Х-Г. Коэн, Йешуа не был осужден, а потому реабилитирован быть не может. По римскому же праву — несомненно совершил то правонарушение, в котором его обвинил Пилат («оскорбление Величества») и наказан был судьей в соответствии с действующим имперским законом. Это было жестокое, несправедливое, но юридически, увы, неотменяемое наказание.

 

Теперь, когда я сознательно лишил сюжет таинственности и процесса разгадки, настала пора поговорить об интересном и по-своему очень типичном тексте Х. Коэна спокойно и объективно.

В отличие от Д. Флюссера, Х. Коэн — известный в Израиле «борец с религиозным засильем», паладин либеральных ценностей. Соответственно он много меньше профессора и доверяет религиозным источникам (ик евангелистам, и талмудистам), зато весьма внимателен к аргументации и выкладкам западных «библеистов». Он сам по подходу к материалу, по расчету варантов, по методологии — типичный европейский «библеист». Тем не менее, оказывается, и такой (на мой вкус, нелюбимый) подход может оказаться очень плодотворным, во всяком случае, интересным — если за ним, как в случае Коэна, выявляется подлинный профессионализм автора.

Х. Коэн — действительно, великолепный юрист. С источниками 1-го века н. э., т. е. с Евангелиями, он обращается, как всякий опытный адвокат со свидетелями обвинения на суде. Не доверяет показаниям слепо, как сделал бы верующий христианин, не оценивает их даже и с позиции «презумпции правдивости», как поступил бы, скажем, религиозный исследователь Флюссер. Нет, наш адвокат подвергает евангелистов перекрестному допросу, заранее настроенный на то, что любое показание свидетеля обвинения содержит путаницу, неточности, присущие обычному человеческому взору. И здесь-то он и сможет выстроить свою конструкцию происшедшего и представить ее достопочтенному суду (т. е. нам с вами — его читателям).

Евангелия, действительно, содержат массу противоречий: даже первые три, названные «синоптическими», т. е. содержащими сходные материалы по одному и тому же вопросу, нередко противоречат друг другу в важных деталях. Что уж говорить об их конфликтах с четвертым, от Иоанна, неслучайно отделенным отцами церкви от «синопсиса» первых трех… Когда религиозные авторы, включая Д. Флюссера, сталкиваются с подобными противоречиями — в деталях событий, в описании участия тех или иных действующих лиц в сюжете и пр., они как правило используют «принцип дополнительности». Т. е. предполагают не отвержение одного показания евангелиста в пользу другого, но напоротив — что правы оба, что первый все правильно показал, а второй его в каких-то деталях и подробностях дополнил.

Типичный пример. В синоптических евангелиях говорится, что Йешуа был арестован «людьми первосвященника», т. е. храмовой стражей (ибо другой вооруженной силы в распоряжение первосвященника римляне не предоставляли). Упоминается некий Малк, слуга первосвященника, которому апостол Петр отрубил ухо. Иоанн же, со своей стороны, добавляет что отряд был не только от «первосвященника», но и «от фарисеев» (у первых трех евангелистов об участии фариссев слова не сказано), о чем первые три евангелиста либо умалчивают, либо этот факт был им неизвестен. Зато, по Иоанну, с людьми Храма пришла в Гефсиманию римская когорта во главе с трибуном. Кто же арестовывал на самом деле Йешуа? Только евреи или римляне вместе с ними?

Вопрос, по Х. Коэну, отнюдь не второстепенный, и «принцип дополнительности» его важность лишь затемняет. Если на Масличную гору пришли люди только от первосвященника, значит, проповедник был арестован по приказу начальников Храма. Если же с ними пришли римские воины, ситуация принципиально меняется. Первосвященник не был для римского трибуна тем лицом, которое могло ему отдать приказ произвести арест нежелательного лица или просто попросить о содействии в аресте виновного перед римским судом еврея. Первосвященник как еврей, как символ еврейства, был глубоко отвратительным восточным туземцем для трибуна! И сам первосвященник неизбежно испытывал к «римской свинье» презрение. Если на месте ареста действительно находился трибун с когортой, то приказ об аресте обвиняемого мог отдать только прямой начальник трибуна — скорее всего, прокуратор Понтий Пилат. Но это значит, что Пилат заранее решил, что будет судить Йешуа. Тем паче, что суд был назначен на утро: Пилат должен был заранее познамиться с «делом», принять какое-то предварительное решение. Иначе в судах не бывает…

И возникает новая проблема: если Йешуа с самого начала должен был быть судимым Пилатом, почему на Масличную гору пришли люди первосвященника? Что, римский прокуратор не мог арестовать обвиняемого в Иерусалиме без содействия презираемых им евреев?..

Вот какая проблема возникла, к примеру, только из одного-единственного противоречия между текстом синоптических Евангелий и Евангелием от Иоанна. Прежние авторы обычно механически присоединяли трибуна с когортой к стражникам Храма — и противоречие ими снималось. Коэн же реально показывает, насколько в принципе важно это несовпадение в текстах, как важно противоречие обнаружить и подвергнуть анализу на суде потомков.

 

Прежде, чем приступить к изложение гипотез Хаима Коэна, должен предупредить читателя о некоторой их специфике.

В принципе, если бы Хаим Герман Коэн работал как историк, он должен был бы уподобить себя судье — т. е. выслушать обе состязающиеся стороны, взвесить их аргументы и вынести обоснованный исторический вердикт.

Но ничего подобного в этой книге нет, и достоинство ее я вижу в том, что автор вовсе не скрывает отсутствия у него взвешенного подхода. Он открыто провозглашает, что является не судьей в историческом споре между сторонами, а адвокатом одной из сторон. Яростным адвокатом еврейства. Синедриона, книжников, фарисеев и — евреев вообще.

Это очень умный адвокат. А умный адвокат, защищая преступников, ни в коем случае не станет порочить жертву. И Хаим Коэн в предисловии заявляет: «Несмотря на крайне скептическое отношение к источникам, предания, найденные объективно вероятными, выявляют Иисуса (даже для людей, лишенных эмоциональных и религиозных побеждений) как фигуру вполне живую и достойную восхищения» (44).

И еще: умный адвокат никогда не станет отрицать очевидные для судей (а в данном случае судьи — это мы с вами, читатели) общеизвестные пороки его подзащитных. Коэн сам цитировал народные сатиры, сохранившиеся в Талмуде, направленные против «семейств первосвященников, грабивших народ». Талмудический автор скорушается о доносах и застенках, кулаках и дубинках, применявшихся приспешниками первосвященников против собственного народа. «Главной целью „Сатиры“ в талмудическом контексте было указание на причины, приведшие к разрушению Храма и окончательному повержению Иудеи: такое поведение священнослужителей могло воспалить небесный гнев, обрушившийся на Храм, „ибо они любили деньги и ненавидели друг друга“» (45), — пишет он.

И вот только теперь, когда адвокат предупредил судей, что он знает о масштабе личности жертвы, о ничтожности и порочности подзащитных, Коэн делает неожиданный ход: «Принимая во внимание презрение, которое народ питал к назначенным римлянам первосвященикам, не следует делать фактических заключений лишь из отрицательного отношения народной сатиры» (46). Т. е. и народ бывает необъективным, господа судьи, если речь идет о тех, кого он, так сказать, «по должности суверена», обязан не любить. И — «при отсутствии же обстоятельных данных, мне кажется, что даже первосвященники достойны применения к ним правила „презумпции невиновности“» (47).

Вот так. И попробуйте люди, воспитанные в нравах современного правосудия, что-то возразить!

А далее начинает перекрестный допрос свидетелей обвинения и, прежде всего, евангелистов. «Юристу дана привилегия — не принимать предложенный его расмотрению факт безоговорочно, — излагает Коэн принципиальную позицию. — Он считает своим долгом вникнуть в показания, найти и выявить их источник и оценить их достоверность, прежде чем признать данный факт доказанным. Ни репутация маститых историков и ученых глубокой древности, ни авторитет и священная неприкосновенность Писания не могут помешать ему исполнить свой долг: взвесить и оценить каждую деталь показания по достоинству… Взгляды и величайшего гения, и святейшего из людей подлежат беспристрастной критической оценке» (48).

Теперь, когда я предупредил читателей о том, что книга Коэна — не приговор по делу, а лишь выступление одной из сторон, правда, важное, потому что в защиту этой стороны на суде истории никто и никогда со времен «Истории о Йешу» не выступал (то есть примерно уже 1000–1500 лет! Да та защита была скептической и сомнительной…), можно приступить к рассмотрению аргументации адвокатуры.

* * *

Уже отмечались противоречия в описании евангелистами ареста Йешуа. Если Йешуа действительно был арестовыван римской когортой во главе с трибуном и вкупе с отрядом храмовой стражи, то, по версии Коэна, это означало одно: с самого начала он считался римским арестантом. Никогда прокуратор, ненавидевший евреев вообще, Синедрион, в частности, не послал бы римское подразделение для ареста преступника, обвиняемого в еврейских религиозных преступлениях. До них ему дела никакого не было!

Почему Хаим Коэн склонен как еврейский адвокат верить в условиях данного противоречия показаниям Иоанна, а не Матфею, Марку и Луке, писавших лишь о евреях, арестовавших Иисуса?

Потому что Иоанн — наиболее антиеврейский автор в Четвероевангелии. В отличие от коллег, он обычно не называет врагов Иисуса «книжниками и фарисеями», но — обобщенно — «евреями» (или иудеями). По предположению Коэна, такой автор никогда не стал бы выдумывать участия римлян в аресте: не было ничего более простого, чем следовать уже известной версии, предложенной остальными евангелистами. Но, по Коэну, про римлян ему трудно было умолчать — ибо многие про их участие знали без Иоанна.

Римляне как правило не вмешивались в дела о еврейских религиозных преступлениях — их ничто в этих вопросах не касалось. Хотя бы потому, что весьма сильно разнились законы у евреев и Рима: например, по еврейскому закону смертной казнью каралось произнесение вслух подлинного, но тайного Имени Божьего (почему в «Истории о Йешу» героя и смогли легко и быстро приговорить к смертной казни) или, скажем, прелюбодение (знаменитая легенда о блуднице: «Кто из вас без греха»?). Но по римскому-то закону ни то, ни другое вообще не считалось преступлением! Поэтому невозможно представить — по Коэну — что Пилат приказал доставить Йешуа ночью, более того, уже на утро прокуратор назначил суд, т. е. он был внутренне уже подготовлен к допросу и даже к решению — и все из-за каких-то еврейских религиозных распрей…

Тут возникает новый вопрос: почему же трибун, если уж он получил приказ об аресте еврея, вместо того, чтоб доставить арестованного во внутреннюю римскую тюрьму (такие тюрьмы в городе имелись), передал его у дома первосвященника еврейской страже?

Ответ, по Коэну, может быть один: Синедрион сумел как-то уговорить римлян — отдать им Иисуса на эту одну ночь. До утра, до суда. Зачем?

По моему, М. Хейфеца, жизненному опыту, ответ может быть таким: сам Пилат был почему-то заинтересован, чтобы ночь, предшествующую суду, подсудимый подвергся предварительной обработке у самых авторитетных, «своих», евреев, входивших в состав Верховного суда и в то же время постоянно поддерживавшими контакты с римской оккупационной властью.

 

Далее «адвокат евреев» проверил версию ночного заседания великого Синедриона. И находит в описаниях евангелистов огромные противоречия — впрочем, не он был первым: как упоминалось выше, и «библеисты», и российские «научные атеисты» давно педалировали на этих картинках наше юношеское внимание. Но, собранные Коэном все вместе, в куче, эти противоречия действительно производят сильное впечатление.

а) Великий Синедрион «Семидесяти Одного» вообще не занимался по своему статуту уголовными делами: он считался законодательным органом, своего рода еврейской палатой лордов. Если же это был не Великий, а Малый Синедрион «Двадцати трех», то он, действительно, имел право разбирать уголовные дела, но:

б) ему запрещалось проводить судебные заседания вне особого зала (Тесаного Камня), расположенного в помещении самого Храма. Между тем, по свидетельству Евангелий, суд проходил в частном жилье — в доме первосвященника.

в) Разбирательство уголовных дел запрещалось суду вести ночью: его следовало начинать и закончить до захода солнца.

г) Разбирательство уголовных дел по закону никогда не производилось ни в праздник, ни в канун праздника.

д Подсудимый не мог быть осужден по собственному показанию, либо по признанию им совершения преступления.

е) По преступлениям, караемым смертью подсудимый мог быть осужден лишь по показаниям двух «законно квалифицированных», как выразился Х. Коэн, свидетелей.

ж) Более того: человек не мог быть признан виновным в караемом смертью преступлении, если два законно квалифицированных свидетеля не предупредили его заранее, до совершения преступления, о преступности его поступка и о мере наказания за него. «Незнание закона было хорошей защитой обвиняемому и верно служило ему до того, пока обратное правило не было твердо установлено», — замечает Коэн.

з) Караемое смертью богохульство заключалось только в произнесении вслух Священного Имени Бога. Эти Имя могло произноситься первосвященником и лишь один раз в году (в Йом ха-Кипурим, в Судный день) — и только в помещении Святая Святых Храма. Если Священное Имя преступником не было произнесено, то вменяемое ему обвинение в богохульстве не считалось действительным, что бы он помимо этого ни сказал.

Весь суд над Йешуа так, как он описан в Евангелиях, был несомненно противозаконным. Иисус был незаконно арестован, незаконно допрошен, суд проходил в незаконные сроки, и законое обвинение, поддержанное двумя свидетелями, никогда не было сформулировано. Обвиняемый был принужден незаконно свидетельствовать против себя и потому незаконно приговорен к смертной казни. То есть произошло типичное судебное убийство (случай, в принципе нередкий).

Конечно, если это была судебная комедия, исход которой был заранее предрешен, то зачем судьям Синедриона было бы утруждать себя соблюдением процедуральных тонкостей? Однако против этой гипотезы «адвокат евреев» нашел веский и фактически неопровержимый аргумент.

Как известно из Евангелий, судебное заседание началось со вполне законной процедуры — с предъявления Иисусу обвинения в намерении «разрушить Храм». Но далее…

«Первосвященники и весь синедрион искали свидетельства на Иисуса, чтобы предать его смерти; и не находили. Ибо многие лжесвидетельствовали на Него; но свидетельства не были достаточными» (Мк,14, 55–56). «Первосвященники и старейшины и весь Синедрион искали лжесвидетельства против Иисуса, чтобы предать его смерти; и не находили; и хотя много лжесвидетелей приходило, не нашли. Но, наконец, пришли два лжесвидетеля и сказали: „Он говорил: могу разрушить Храм Божий в три дня и создать его“. И, встав, первосвященник сказал Ему: „Что же ты ничего не отвечаешь? Что они против тебя свидетельствуют?“ Иисус молчал…» (Мф. 26,59–63).

Но если суд был заранее предрешенным судилищем, судебной комедией, зачем судьи, пренебрегшие важнейшими процедуральными нормами, уперлись и забраковали явившихся добровольцев-свидетелей?! Более того, когда, наконец, были получены как бы уже подходящие свидетельства (хотя, как мы знаем из Евангелий, неправильные: на самом деле Иисус не сам обещал разрушить Храм, а предложил это сделать оппонентам, сам же обещал только восстановить его за три дня — но это, возможно, была добросовестная ошибка свидетелей), тогда главный организатор судебной комедии вместо провозглашения приговора по показаниям этих свидетелей обращается к обвиняемому с совершенно невероятной по еврейскому праву просьбой — опровергнуть свидетелей, т. е. дать собственную трактовку их обвиняющим показаниям. Ничего подобного делать в еврейском праве не разрешалось.

Противоречия событий этой ночи с еврейским Законом настолько велики, что для их преодоления пришлось конструировать некие гипотезы. Поскольку известно, что фарисеи как раз гордились особой педантичностью в исполнении законов и немыслимо, чтоб они пошли на столь грубое нарушение азов своего же уголовно-процессуального кодекса, возникло предположение: мол, Иисуса судила «саддукианская» фракция Синедриона — по нормам «саддукианского» правосудия. Правосудия, позднее позабытого, вышедшего из употребления, но тогда действовавшего… (Из раввинистической литературы известно, что такие, «саддукианские суды», действительно, существовали в то время в Эрец-Исраэль.) Как известно, саддукеи («цдуким») не признавали Талмуд (Устную Тору), но лишь нормы, установленные Библией, Торой Письменной. В письменном же тексте Библии ничего не сказано о праве заседать Синедриону исключительно в Храме, о запрете на ночные заседания суда и т. п. Значит, по нормам саддукеев (а они командовали в Храме) все описанное в Евангелиях было на практике возможным и, следовательно, свершившимся фактом.

Хаим Коэн рассматрел и эту версию. И нашел в ней кардинальный порок.

Главным препятствием для приверженцев «теории саддукейского права» является четкое библейское предписание: преступление, караемое высшей мерой наказания, должно быть доказано двумя или тремя свидетелями (Второзак. 17, 6 и 19,15). «Так как в суде над Иисусом все свидетели были дисквалифицированы или признаны не заслуживающими доверия, и он был осужден только по своему признанию, то, следовательно, письменный, т. е. саддукейский закон, тоже был нарушен». Кроме того, по библейскому, т. е. признаваемому саддукеями закону, имеется существенная разница между «злословием на Бога», что не каралось смертной казнью, и богохульством, под которым четко обозначалось лишь произнесение вслух Святого Имени (Левит, 24, 26). За последнее преступление и полагалось побиение камнями, Первое же каралось только бичеванием (публичной поркой). Т. е. даже с точки зрения саддукейского права, Йешуа смертной казни не подлежал. И смертный приговор был бы незаконным.

* * *

Хаим Коэн обратил внимание суда (нашего с вами, господа) на деталь, близкую и понятную ему как члену еврейской общины.

Согласно Евангелиям, суд Синедриона над Йешуа состоялся в ночь Пасхального Седера (так сообщают синоптические Евангелия или в ночь накануне Седера, как пишет Иоанн, что принципиально в ситуации ничего не может изменить). Каждому, кто знаком с ритуалом подготовки к еврейскому Седеру, знает, сколько времени и сил этот положенный «порядок» отнимает у верующего еврея (подготовка и очистка помещения от «хамеца», приготовление пасхальных блюд и стола и прочая, и прочая). Сам же обряд отправления седера занимает долгие часы и кончается как правило за полночь! Но для священнослужителей Храма эти заботы, наверное, удесятерялись… Им предстояла (или наоборот — только что прошла) огромная и самая ответственная в годовом цикле ритуальная храмовая служба… Чтобы собрать Синедрион, т. е. лиц, неимоверно именно в ту ночь занятых, нужен был сверхчрезвычайный повод. Иначе эти люди вежливо бы отклонили приглашение на ночное заседание, ответив гонцам, что вынесение приговора по данному делу следует отложить, как положено по закону и по обычаю — до окончания праздника.

Тем не менее, все пришли. Все сидели до утра, обсуждая дело Йешуа… Что в этом деле было такого срочного и важного?!

Как умный адвокат, Хаим Коэн не скрывает возможных и даже преступных умыслов у собравшихся судей против арестанта. Саддукеи, возможно, ненавидели его не только за то, что признавал Устную Тору (в их глазах он, возможно, считался одним из фарисеев, каким позднее они видели представшего перед их судом апостола Павла). Но социальная его проповедь не могла не вызывать в них острую злобу (вспомните: «Легче верблюду пройти в игольное ушко…»; «пойди и все, что имеешь, раздай нищим»; «трудно богатому войти в Царствие Небесное» и пр.). Фарисеи же, входившие в состав Синедриона, во-1-х, не могли ему простить отсутствия формального «диплома», и… ну, просто могла быть зависть людей обычных к человеку необыкновенному, сумевшему очаровать массы единственно силой личности — не было у него за спиной ни знатного рода, ни богатства, ни видного положения, ни признанной учености. «И весь народ с утра приходил к Нему в Храм слушать Его» (Лк 21, 38). Свыше было дано то, о чем каждый мечтал из них, но кто ж мог посягать на такое… Т. е. у тех и других могли иметься достаточные мотивы, чтобы — «искали первосвященники и книжники, чтобы взять его хитростью и убить; но говорили: „Только не в праздник, чтоб не произошло возмущения в народе“» (Мк, 14, 1–2).

По сведениям евангелиста, это говорилось всего за два дня до праздника. То есть злодейское умышление к проведению суда и казни могло бы иметь место, но в это время они как раз не хотели преступления, о чем и говорит Марк — даже злодеи среди них (характерно, что в его перечне «умышляющих на убийство» отсутствуют на этот раз как бы неизбежные «фарисеи»). Не хотели суда в праздник вообще, и уж тем более в самую ночь Пасхального Седера! Чем мог обернуться для них смертный приговор, вынесенный вопреки элементарным нормам еврейского права — приговор ночной, вне Храма, без признанных законными свидетелей, с допросом обвиняемого, запрещенным еврейским кодексом… (Хаим Коэн утверждает, что если в римском праве судебное следствие начиналось с допроса обвиняемого, то в еврейском кодексе подобный допрос считался вообще невозможным: «Допрос обвиняемого неслыхан в еврейском уголовном кодексе», — замечает он, добавив, что нигде и никогда подобной процедуры в известных истории еврейских судах не знают.)

Коэн нашел еще две любопытные детали в евангельских рассказах о процессе, на которых, по-моему, никто до него внимания не обращал.

Первая. Задав вопрос Йешуа — «Ты ли Христос (т. е. Машиах), сын Благословенного» и получив ответ: «Я. И вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную Силы и грядущего на облаках небесных» (Мк 14,61–62), «первосвященник разодрав одежды свои, сказал: „Вы слышали богохульство? Как вам кажется?“» Внимание Коэна привлекла процедура разрывания одежды первосвященником. Как правило, обычные читатели Евангелий считали, что ритуальное разрывание одежды и означало вынесение смертного приговора. Но законник Коэн заметил: при вынесении смертного приговора разрывать одежду в знак скорби по смертнику полагалось по Закону всем членам суда, а не только его председателю. Если же остальные судьи не разорвали одежду (а насчет этого Евангелия молчат), значит, смертный приговор не был вынесен. Почему же разорвал одежду первосвященник? Процедура эта могла еще и означать, что жрец присутствует при богохульстве. Но тогда вопрос остается тот же: почему остальные в этом варианте не разорвали одежды?

Второе замечание Коэна связано с продолжением того же фрагмента: «Они же все признали его повинным смерти. И некоторые начали плевать на Него, и, закрывая ему лице, ударять его и говорить Ему: „Прореки“» (Мк, 14, 64–65). Однако избиение осужденного смертника категорически запрещено еврейским уголовным правом. Да и зачем бить и без того уже осужденного на смерть человека?

Хаим Коэн как всякий блестящий адвокат предлагает вниманию суда, т. е. нас, читателей, удивительную конструкцию. Она позволила ему обойти все отмеченные многочисленными поколениями «библеистов» трудности плюс те юридические проблемы, которые он сам впервые самостоятельно сформулировал.

Версия его действительно необыкновенна.

Почему Синедрион, жаждавший гибели Йешуа, решился на арест, суд, казнь в самый неудобный для себя момент — в Пасхальный Седер. Именно тогда, когда возбужденный народ, два дня назад поклонявшийся рабби из Нацерета, все еще гуляет на улицах, когда город заполнен еврейскими паломниками со всей средиземноморской ойкумены, и те разнесут по диаспоре рассказ о ночном судилище в Пасхальную ночь, о казни еврея, выданного единоверцами римлянам?

Более нежелательное поведение с позиции врагов и ненавистников Йешуа представить себе трудно. Они все понимали: повторяю, даже «злодеи», согласно Евангелиям, знали, что казнить его нельзя, «только не в праздник». Что произошло неожиданного за два дня, заставившее переменить прежнее решение?

…Здесь, в начале изложения гипотезы, хочется обратить внимание читателей на обстоятельство, не отмеченное самим Хаимом Коэном.

Поскольку Иерусалим считался столицей Иудеи, современный читатель естественно воспринимает присутствие в нем главы исполнительной власти, тем паче живущего в царском дворце, как некое само собой разумеющееся явление. Между тем, это вовсе не так! Постоянная резиденция римского прокуратора находилась не в Иерусалиме, а в другом городе — на берегу Средиземного моря, в Кейсарии. Там постоянно в своем дворце, а не во дворце Ирода квартировал прокуратор, туда доставляли ему преступников (по римскому закону) на суд, там выносились приговоры и приводились они в исполнение. Это казалось настолько незыблемой нормой, что израильская исследовательница, историк Роза Ляст, опубликовала любопытную статью, в которой, руководствуясь элементарной логикой, доказывает, что Иисус был казнен вовсе не в Иерусалиме, а в Кейсарии (49)… Я не займу ваше внимание доказательствами гипотезы Розы Ляст, потому что реальная история, увы, логике не повинуется: если все доступные документы говорят, что Йешуа распят был в Иерусалиме, а не в Кейсарии, значит — он был казнен все же в Иерусалиме. Вопреки логике Розы Ляст! Но упоминаю о ее гипотезе по одной причине: она показывает, насколько сверхординарно или, как говорится, «не принято» было тогда присутствие и проведение суда Понтием Пилатом не в Кейсарии, а в Иерусалиме…

Почему Понтий Пилат мог явиться в столицу Иудеи на Песах?

Может быть, был встревожен донесениями о появлении в столице еврейского деятеля, пользующегося неслыханной популярностью? Преступника, явно посягающего на права божественного Августа Тиберия?.. Что, кстати, не исключает евангельскую версию, будто жалобы на этого проповедника шли из кругов, близких к первосвященнику и Синедриону. Это вполне возможно… Просто доносчики могли не предполагать столь молниеносной реакции прокуратора на подметные письма соплеменников рабби…

Как бы то ни было, сверхскоростная судебная процедура в Евангелиях, связанная с грубейшими нарушениями еврейского Закона, объяснима, по Коэну, одним-единственным образом: «Синедрион и первосвященник были бессильны диктовать расписание хода событий — оно было им навязано» (50). Единственная инстанция, которая могла навязывать порядок Синедриону в ту пору, называлась римской властью. Пилат явился в столицу, он приказал немедленно, ночью, арестовать Йешуа и на утро готовился его судить.

Итак, возвращаемся к гипотезе, выдвинутой Хаимом Коэном для объяснения немыслимых юридических беззаконий, зафиксированных в Евангелиях, тех самых, что давали «библеистам» основание считать, что это все — мифология, ибо «этого не может быть, потому что не может быть никогда».

«Мы убеждены, — пишет Коэн, — что лишь одна причина могла побудить первосвященника созвать ночное заседание Синедриона у себя дома и заставить полный его состав явиться на этот беспримерный созыв: еврейское руководство было крайне заинтересовано предотвратить казнь римлянами еврея, столь популярного, как Иисус» (51).

Повторяю, гипотеза Коэна действительно решает юридические трудности. По еврейскому Закону любые (даже самые строгие — субботние) запреты отменяются, если надо что-то сделать для «спасения жизни еврея» (так называемое правило «пикуах-нефеш»). Более того, нарушение запрета считается в этом случае не грехом, а праведным делом. Можно собраться для суда, можно работать в Пасхальную ночь, можно допрашивать любого человека, включая обвиняемого, — словом, все нарушения считаются дозволенными и даже положенными, если речь зайдет о «пикуах-нефеш». Под такой призыв первосвященник вполне мог призвать Синедрион, и тот послушно явился и участвовал в работе.

Единственное, но существенное возражение: а зачем это в принципе Синедриону надо — спасать галилеянина?

Уж, конечно, не для «спасения жизни»… Политики, даже религиозные, — люди достаточно циничные.

Но, по Коэну, у Синедриона имелся-таки необычайно веский повод искать спасения жизни Йешуа. Это повод был вовсе не религиозным, уж тем паче не гуманным, но — конкретно-политическим.

Вспомним события, предшествующие аресту.

Провинциальный выходец из галилейской глуши, т. е. заведомо неавторитетный для столичного истеблишмента законоучитель («Разве из Галилеи придет Мессия?» Иоанн, 7, 41–42) приходит в Иерусалим. Еще две тысячи лет не будет телеграфа, и полторы тысячи лет — газет и даже регулярной почты, связывающей провинцию с городом, отстоящей от нее на неделю пешего пути. И… «множество народа постилали свои одежды на дороге, а другие резали ветви с дерев и постилали на дороге. Народ же, предшествовавший и сопровождавший, восклицал: „Осанна сыну Давидову! Благослове идущий во имя Господне!“» (Мф, 21, 8–9). Энтузиазм народа столь велик, что фарисеи обратились к Йешуа с просьбой обуздать его последователей: «И некоторые фарисеи из народа сказали: „Учитель! Запрети ученикам Твоим“» (Лк 19, 39). Политические силы в городе видели: «весь мир идет за ним» (Иоанн, 12, 19).

Коэн выстраивает гипотезу. Во-первых, спасение от рук римлян столь популярного проповедника необыкновенно подняло бы в народе престиж и авторитет Синедриона. Как учреждение, сотрудничающее с римлянами, Верховный суд находился в двусмысленном положении: с одной стороны, за ним — огромный авторитет, наработанный поколениями предшественников в качестве высшего законодательного и судебного органа страны. С другой, политика сотрудничества с Римом постоянно позорила инстанцию. Все еврейство пользовалось плодами успешного сотрудничества глав Храма со сверхдержавой: благодаря услугам, оказанным первосвященником Цезарю в борьбе с Помпеем, а Августу в битвах с Антонием была сохранена культурно-религиозная и судебная автономия, и кое-где (в Галилее, к примеру) даже и политическая. Были дарованы немалые права Храму и евреям диаспоры…

И все же сторонники Рима считались глубоко презренными личностями. Евреи в принципе, т. е. религиозно, не воспринимали язычников как полноценных людей. Тацит писал: «Все, что для нас свято, для евреев богохульно» (51). Святой Петр в «Деяниях апостолов» сказал некоему, весьма уважемому им римлянину: «Вы знате, что иудею возбранено сообщаться или сближаться с иноплеменником» (10:2). С религиозным отторжением сопрягалось и социальное: гнет Рима в провинциях был очень тяжел. Взять хотя бы налоговое бремя. «Налоги никогда и нигде не внушали населению любовь к властям, — пишет Х. Коэн, — Налоги же, собираемые чужеземными поработителями и не дающие налогоплательщику никакого возмещения… могут побудить его к самым отчаянным поступкам. Не менее возмутительными были и способы поборов. Установленных норм не существовало, и никто не знал заранее, сколько и за что ему придется платить… Налогообложение было вполне произвольным и порой принимало размеры конфискаций. Сборщики налогов часто не отличали собственных карманов от казны и „взимали больше, чем было назначено“ (Лк 3:13). Тех, у кого не оставалось средств платить, бросали в тюрьмы… Ни один уголовник не считался столь опасным, как официальные грабители, облеченные правительственными правами и неприкосновенностью. Как в Талмуде, так и в Новом Завете сборщики налогов называются „грешниками“, с которыми уважающие себя евреи не сядут за один стол (Йешуа упрекали как раз за то, что он нарушал этот неофициальный, но нерушимый запрет и садился за стол с этими „грешниками“, это по его собственному выражению — М. Х.). Еврей, сотрудничавший с римлянами, официально считался в стране отщепенцем, лишенным права свидетельствовать в суде».

Здесь мы позволим себе некое отступление от сюжета, чтоб проиллюстрировать высказывание Хаима Коэна талмудической притчей. Бог спросил римлян: «Что вы делали во время вашего правления на Моей Земле?» Они ответили: «Владыка Мира, мы основали рынки, мы построили бани, мы умножили золото и серебро, и все, что мы делали, мы делали для народа Израиля, чтобы он был свободен для изучения своего Закона». И сказал Всевышний: «Глупцы! Ведь все, что вы делали, вы делали для собственного благополучия, Вы основали рынки для ваших общественных зданий, вы построили бани, чтоб дать удовольствие вашему телу. А золото и серебро? Их вы украли у Меня, ибо написано: „Мое серебро и золото“, говорит Бог Воинств (книга пророка Хагая (Аггея), 2:8). И римляне были прогнаны» («Авода зара», 2б) Даже те несомненные блага цивилизации, которые пришли вместе с Римом, воспринимались евреями только с отвращением. «Для евреев не было ничего отвратительнее вида римских солдат, римских офицеров и римских сборщиков податей. Беспрестанное нарушение римлянами еврейских правил и традиций „приводило народ в совершенное бешенство“» (52).

По мнению Х. Коэна, внезапный арест Йешуа дал первосвященнику и Синедриону, главным посредникам между римскими властями и еврейской общиной, великолепный шанс: «Еврейское руководство того времени было крайне заинтересовано предотвратить казнь римлянами еврея, тем более еврея, столь популярного, как Иисус… Удачная попытка спасти его могла восстановить первосвященника и Синедрион в глазах народа как его естественное и принятое им руководство» (53). Кроме того, по мнению Х. Коэна, Синедриону важно было самому разобраться с Йешуа и для выяснения своих отношений с прокуратором. Синедриону было весьма желательно самому погасить это дело и тем самым демонстрировать обеспокоенному возможным еврейским мятежом прокуратуру свою способность самостоятельно регулировать закон и порядок. Иначе Пилат мог лишить Синедрион каких-то присвоенных ему императорами прав (как теперь выражаются, культурно-национальной автономии), ссылаясь на то, что евреи не способны без римской власти выполнять эти функции.

Такова основная версия Хаима Коэна, позволяющая одним усилием уничтожить все юридические противоречия, накопленные поколениями «библеистов» вокруг таинственного ночного заседания Синедриона.

Она, в частности, поддерживается странным поведением суда в вопросе о свидетелях. Казалось бы, если Синедрион созван, чтобы заранее осудить Йешуа на смерть по обвинению в богохульстве, как это полагали евангелисты, ничего проще нет, чем найти подходящих свидетелей. Сам Иисус не раз подчеркивал, что «говорил явно миру» (Ин 18:20), учил в Храме, «где весь народ с утра приходил Нему» (Лк. 21:38). Видимо, не так трудно найти людей, готовых изложить суду то, что говорилось открыто и явно, на людях. Но Синедрион признал всех — «лжесвидетелями»! Таким образом, возможные свидетели на будущем суде у Пилата заранее «дисквалифицировались».

Прежде чем перейти к анализу последнего аргумента Коэна, объясняющего, почему хитроумная тактика Синедриона провалилась, разберем еще одну существовавшую ранее в науке гипотезу относительно этого заседания — так называемую «гипотезу предварительного следствия».

По этой гипотезе Пилат неслучайно отдал Йешуа на ночь еврейским судьям. Они были на самом деле не судьи, а следователи, выполнявшие некое задание для римского прокуратора, готовившими для него следственное дело. В таком случае отпадают почти все юридические возражения: заседать суду, конечно, нельзя, но совещаться людям в рабочем порядке как органу не судебному, но политико-административному — можно; можно и вести допрос обвиняемого — это не запрещено на следствии; можно и даже должно собраться не в Храме, а в частном доме, ведь не суд, а просто совещание; можно подбирать тех или иных свидетелей. Да и побить обвиняемого при надобности — тоже не запретно…

И так далее.

Гипотезу Коэн опровергает следующим образом.

Предварительное следствие должно вестись так, чтобы подготовить последующий суд. В таком случае и допросы, и пункты обвинения должны формулироваться так, чтобы потом на суде они могли быть проверены в ходе судебного следствия. Но между ходом ночного заседания и ходом утреннего суда у Пилата нет ничего общего! Ночью Йешуа обвиняют и допрашивают по сути религиозной доктрины — обвинение сводится к «богохульству». Синедрион ведет допрос исключительно по проблемам, подлежащим его, а не римской юрисдикции! Перед Пилатом же его обвиняют в том, что он «возмущает народ», «развращает народ» (Лк 23, 5 и 14), что он «злодей» и «самозванец, делающий себя царем» (Ин 18: 30 и 19: 12). Но никто не задал тот вопрос, констатирует Коэн, который на утро задаст Пилат и который, единственный, будет интересовать римского судью: «Ты — Царь Иудейский?»…

Здесь я хочу вмешаться в ход рассуждений юриста.

Мне кажется, что интереснейшие логические и эмоциональные выкладки, свойственные мышлению юриста, не должны заслонять от нас очевидных проблем, которые возникнут вместо прежних, если принять гипотезу Коэна.

Первое. Зачем Пилат, если он не нуждался в содействии Синедриона, отдал ему узника на ночь?

В чем вообще заключался в этом казусе интерес Пилата?

Почему евангелисты так настойчиво и страстно обвиняли в предательстве именно Синедрион?

Почему сам Иисус, по словам Иоанна, тоже считал первосвященника (или Синедрион?) куда более виновным в своей погибели, чем некоего чиновника, отдавшего его в руки палачей?

«Пилат говорит Ему: „Мне ли не отвечаешь? Не знаешь ли, что я имею власть распять Тебя и власть имею отпустить Тебя?“ Иисус отвечал: „Ты не имел бы надо Мной никакой власти, если бы не дано тебе было свыше; посему более греха на том, кто предал Меня тебе“» (Ин 19:10–20).

 

Чтобы понять, где пересекались интересы Пилата с интересами, которые имелись у еврейских судей, согласно концепции Х. Коэна, нам придется сделать еще одно отступление от сюжета — задуматься о психологии и служебной позиции пятого прокуратора Иудеи всадника Понтия Пилата.

Пилат

Евреи считались привилегированным народом в Римской империи. И — параллельно — народом ненавидимым.

Привилегии были дарованы им «принцепсами»: Юлием Цезарем, Октавианом Августом, Тиберием и Клавдием. Привилегии, естественно, выделялись им не из-за какой-то необъяснимой симпатии принцепсов к странному восточному народцу. Нет, евреи на протяжении римской истории успели показать себя общиной, чрезвычайно заинтересованной в порядке и стабильности в басссейне Средиземного моря: они уже тогда играли крупную роль в ремесле и международной торговле (которая являлась де-факто внутриимперской торговлей). Император, даже самый жестокий для своих приближенных, казался евреям неким гарантом порядка — после эпохи гражданских войн, разрывавших финансовые и торговые связи между регионами. Потому в конфликтах, которые разворачивались у императоров с внутренней оппозицией, еврейские политики во всех концах Pax Romana поддерживали центральную власть. Внутренней же оппозицией тогда считались, прежде всего, сенаторы, единственные лица, кто еще сохранял не только номинальную функцию перед лицом «первого из сенаторов» (такой официальный гражданский титул носили императоры), но и принимали участие в реальном управлении Римом.

Соответственно среди сенаторов и близких к ним высших чиновников государственного аппарата (особенно — греков) имелось немало могущественных противников еврейской общины — хотя бы в пику принцепсам-императорам. Эта антипатия подогревалась противоречием обычаев и законов еврейства с общепринятыми имперскими нормами. Например, постулатом еврейской религии значилось: «Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху и что на земле внизу, и что в водах ниже земли» (Второзак. 5:8), и в любом, даже самом снисходительном варианте еврейской религии эта догма понималась как запрет на изображение обожествленных идолов. Между тем, римляне обожали выставлять изображения своего бога — императора в общественных местах. Евреям была дана привилегия — не вносить изображения императора в Храм и вообще в Иерусалим, но само собой понятно, что такая привилегия весьма не нравилась даже их покровителям-императорам и тем давала отличный повод ненавистникам провоцировать и преследовать их на просторах империи. И синагоги в городах, расположенных вне Эрец-Исраэль, не были защищены от внезапного появления там штандарта с портретом идола-императора…

Когда в начале 20-х гг. молодой наследник Августа, таланливый полководец и изощренный политик Тиберий был провозглашен очередным «принцепсом», сенаторы окунали его в позорные потоки непристойной лести (говорят, выходя из Сената, он иногда жалел, что вообще принадлежит к человеческому роду!) и одновременно — постоянно занимались интригами и даже заговорами против его политики (что и завершилось его убийством — он был задушен). К середине 20-х гг. он всех вроде победил, опираясь на сосредоточенные возле Рима девять когорт наемных гвардейцев-преторианцев во главе с их командиром — Элием Сеяном. Прежнее двоевластие — император-сенат сменилось новым дуэтом власти — Тиберий-Сеян. Сеян хотел, чтоб ему тоже воздавались почести, как богу. Его изображения стали почитать повсюду, кроме «провинции Сирии», в чем, естественно, виновными оказались евреи. В 31 г., однако Тиберий сыграл в другую игру — оперевшись на уцелевших сенаторов, провел через сенат осуждение Сеяна и уничтожил не только его, но всю его семью, включая малолетних детей… «После смерти Сеяна, — пишет Филон Александрийский, — для Тиберия сразу стало ясно, что обвинения против римских евреев были сфабрикованы самим Сеяном, который хотел стереть с лица земли еврейскую расу… Тиберий издал инструкцию для правителей провинций, что они должны уважать самих евреев и и их законы»(54).

И вот теперь, покончив с неизбежной преамбулой, настала пора сообщить, что назначение Пилата пятым прокуратором Иудеи было инспирировано в 25 году н. э. его покровителем — Сеяном. Естественно, что, по словам Иосифа Флавия, тот и решил «начать с демонстрации своего презрения к еврейским законам». Внес штандарты с изображением императора в Иерусалим! Пилат проявил немалое коварство: не желая повергнуть операцию опасному риску, внес штандарты в город глубокой ночью. Когда жители проснулись, портреты императора стояли у главных общественных зданий столицы. Он, конечно, хотел проучить этих строптивых туземцев, показать им — «что приемлемо, что само собой разумеется для других народов, подвластных Риму, должно быть принято и евреями тоже». У других народов есть свои культы? Есть! И есть города, не менее для них святые, чем Иерусалим для евреев? Есть. Но те смирились с изображением божественного Августа на улицах? Смирились. Вот и евреи пусть смирятся. Никаких поблажек — пришла теперь и в Иерусалим новая эпоха.

Как ни удивительно, но наутро открытого восстания не последовало. Коэн предполагает (думается, справедливо), что еврейские руководители отнеслись к Пилату, как к еще неиспытанному новичку, которому следует дать шанс обдумать поведение… Иосиф Флавий так описал удивительное происшествие. Толпы демонстрантов двинулись из Иерусалима в резиденцию прокуратора — Кейсарию. По дороге к ним присоединялись все новые «ходоки». Единственное место в Кейсарии, где они смогли поместиться, оказался стадион — туда их и загнали стражники. Представители демонстрантов умоляли прокуратора вынести штандарты вон из Иерусалима, но Пилат, как пишет Флавий, отказал: «Это было бы оскорблением императору». Тогда евреи избрали, как сейчас говорят, тактику пассивного сопротивления: шесть дней и ночей лежали на земле неподвижно. На седьмой день их окружили железным кольцов римские когорты. Пилат «угрожал им, что если не уйдут сейчас же подобру-поздорову, то воины перебьют их всех до единого. Тогда евреи обнажили шеи и ответили, что скорее умрут, чем допустят поругание своих святых и мудрых законов».

Почему легионеры не пустили тогда в ход оружие? Может, именно потому, что евреи были безоружными, и воины не опасались за свою безопасность? А, может, за эти семь дней прокуратор успел получить распоряжение от старшего по званию офицера, лучше разбиравшегося в раскладе внутренних партий в империи, — из Дамаска? Как бы ни было, но Флавий сообщает: «Пилат не мог не восхититься верностью евреев своему закону и приказал вернуть штандарты в Кейсарию» (54).

Видимо, это было первая зафиксированная в мировой истории победа «движения пассивного сопротивления».

Эпизод мне представляется весьма важным для осознания недостатков коэновского анализа всей ситуации того времени. Вот как Х. Коэн откомментировалт этот фрагмент из Иосифа Флавия:

«Удивительно, что евреи, обычно не воздерживавшиеся от стихийного мятежа в ответ на малейшую римскую провокацию, на этот раз органичились хорошо организованным массовым маршем в дальнюю Кейсарию. Не менее удивительно, что Пилат, пославший армейский контингент в Иерусалим и поместивший там штандарты по тщательно разработанному плану, теперь, когда этот план удался, был внезапно „впечатлен постоянством“ евреев и кротко им уступил. Ведь именно это „постоянство“, эта „упорная настойчивость“ и были причиной его желания „проучить евреев“. Так что его поведение, как его описывает Флавий, кажется нам лишенным всякой логики. Быть может, историк дал нам неполный отчет о событиях. Быть может, в Иерусалиме вспыхнуло восстание, и римские силы потерпели там поражение. Быть может, Пилат получил из Рима инструкции не обострять отношений с туземным населением на религиозной почве. Во всяком случае, тот факт, что первое столкновение между прокуратором и евреями окончилось победой последних, мог только обострить его ненависть к ним и превратить ее в безотчетный гнев» (55).

Итак, Коэну описанное Флавием кажется «лишенным всякой логики». Возможно, если бы Пилат и евреи действовали как частные лица, как соседи по коммунальной квартире, с ним можно было бы согласиться… Но обе стороны являлись важными фигурами в большой политической игре, а ее логика отличается от житейской…

На что рассчитывал Пилат, делая ход? Именно на естественную реакцию «еврейского стихийного мятежа», которая представляется такой логичной Коэну. Мятеж римскому командиру положено потопить в крови, положено остаться победителем — к такому решению прокуратора никто из начальства и не придерется. Но евреи провели неожиданную комбинацию — мирную демонстрацию невооруженных людей. Ответная игра не была ни рассчитана, ни даже предусмотрена ни Пилатом, ни, возможно, стоявшим за его спиной Сеяном. Мятеж положено подавлять, но если нет мятежа, а де-факто есть только просьба подданных соблюдать дарованные императором привилегии… Не будет ли выглядеть прокуратор в глазах своего начальства человеком, вызвавшим мятеж, спровоцировавшим его? Между тем, такая провокация вовсе не входит в функции местного администратора-оккупанта: мятеж без необходимости смотрится его же собственным начальством как его упущение… Пилат мог выполнять задание (или желание) своего покровителя, Сеяна, но как политик он знал, что хозяин империи, чьим прямым наместником он является, вовсе мятежа в Иудее не хотел. И вряд ли Пилат получал инструкции из Рима: за неделю инструкции не успели дойти. Он вообще не имел полномочий от своего хозяина — и вынужден был отступить.

Представить, что после такого «афронта» он исполнился по отношению к евреям «безотчетным гневом», как пишет Коэн, — значит, предполагать, что политик ненавидит того, кому проиграл ту или иную кампанию. Нет, естественно, он не любит партнера, которому проиграл, он, конечно, постарается отыграться… Пилат и отыгрался — в истории с постройкой акведука, где насильно отобрал у Храма деньги на его строительство, но он принял во внимание искусство противника и не только не будет играть, повинуясь «безотчетному гневу», как полагает Коэн, но напротив — еще более расчетливо и осторожно поведет свою партию.

Между прочим, аналогичный конфликт возник у Пилата с евреями и еще позже: он описан в другом источнике — в сохранившемся письме еврейского принца (позднее царя) Агриппы к его личному другу, императору Каю («Калигуле» — «сапожку»). Пилат повесил в Иерусалиме на дворце Ирода «золотые щиты с надписями», которые почему-то оскорбили евреев: делегация во главе с четырьмя князьями из семьи Ирода «просят не доводить евреев до мятежа и не пользоваться Тиберием как предлогом для оскорбления еврейского народа. Они требуют у Пилата предъявить полномочия для его действий и угрожают апеллировать к своему императору, которого многозначительно называют своим господином. Эта угроза обеспокила Пилата, опасавшегося, что его плохое управление Иудеей станет известно Тиберию» (56)…

Кстати — Пилат в тот раз не сдался. И на него действительно пожаловались, и Тиберий резко порицал его «за необдуманное новшество». Так что как логика поступка политика (а отнюдь не самодержца) в его поведении все же прослеживается.

Что у Пилата были очевидные мотивы избегать провоцирования мятежа в подведомственной ему провинции, особенно учитывая хитрое и ловкое поведение конкурирующей, еврейской администрации, видно из того эпизода, которым карьера его внезапно завершилась. По писанию Флавия, римская конница внезапно окружила процессию самаритян, поднимавшихся на святую для них гору Гаризим для молитвы. Отряд пехотинцев напал на молящихся с мечами — и многие погибли. Остальных взяли в рабы. Пленники из знатных семей были казнены. Совет самаритян пожаловался верховному прокуратору Сирии, уверяя в своей верности Риму и обвиняя прокуратора Иудеи в несправедливости и массовом убийстве ни в чем неповинных перед императором людей. Сирийский босс приказал Пилату отбыть в Рим для отчета в своих действиях, там он попал в опалу и, по неподтвержденным намекам, умер все-таки не своей смертью…

Возвращаясь к нашему сюжету, отметим вот какое важное обстоятельство: за два года до появления Йешуа в Иерусалиме, в далеком Риме произошло важное для Пилата событие. Его покровитель Сеян, ретивый преследователь евреев, был обвинен в заговоре против императора и казнен. Таким образом, в расчеты опытного администратора (он пробыл на своем посту уже 8 лет) никак не могло входить поощрение в какой бы то ни было форме мятежа в Иудее. Он весьма обеспокоился, когда получил известия о безграничном влиянии Йешуа на народ… И если Синедрион, наверно, ненавидимый им, но и уважаемый за политическую ловкость и маневренность, предложил совместную акцию по обезвреживанию источника мятежа, причем без лишнего шума — это могло теоретически устроить могущественного прокуратора.

И потому на одну ночь, «для предварительно следствия», он мог отдать Йешуа на волю евреям. Если сами его казнят — тем лучше для прокуратора: угроза мятежа ликвидируется собственными еврейскими руками. Если нет… Что ж, по крайней мере, еврейские интриганы будут повязаны в это дело и в любом случае не навредят ему, Пилату, в политических хитросплетениях при римском дворе.

Искусство адвоката евреев (продолжение)

По версии Х. Коэна, задача, задуманная старейшинами Синедриона в ту ночь, заключалась в спасении Йешуа от смертного приговора, неизбежно грозящего от такого судьи, как Пилат. Только такой задачей, повторяю, и могли быть преодолены те юридические несообразности, тот процессуальный абсурд, который историки много десятилетий фиксируют в «ночном засдании».

Что мог обещать Синедрион Пилату в обмен на предоставление этой «следственной ночи»?

Ответ очевиден. Особенно для бывшего советского человека.

Что у нас считалось самым желательным, самым важным в исходе любого политического процесса?

Отречение от своих убеждений и раскаяние в преступной деятельности.

(Малое лирическое отступление: в зэковской столовой ЖХ 385–19 в Мордовии висел памятный плакат: какой-то тип с унылой рожей выставлял в сторону обедающих кривой указательный палец, а рядом — написан текст: «Все ли ты сделал, чтоб пересмотреть свои убеждения?» Я видел это своими глазами, я за этим столом обедал.)

Несомненно, это казалось самым важным Пилату. Исследователь Эд. Мейер однажды заметил: «Если даже еврейские правители не могли справиться с евреями, и каждая их акция вызывала резкую общественную критику, а то и фанатическое сопротивление, то обыкновенного римского администратора они могли повергнуть в полное отчаяние, и если прибавить к этому постоянные нападения разбойников под религиозно-политическим предлогом, то легко понять, что прокураторы порой неистовствовали и били вслепую» (57). А тут ему могли пообещать раскаяние и отречение еврейского пророка. Всего за цену одной-то следственной ночи в доме первосвященника…

И — в этом я согласен с Коэном — Синедрион мог рассчитывать на многие достижения в сложной политической игре.

Он мог доказать этому дикарю Пилату, что они, умные евреи, без крови и мятежей, без особых скандалов, умело управляют «жестоковыйными» соплеменниками, если только кровожадные язычники не будут мешать.

Нейтрализуя опаснейшего идейно-политического конкурента, используя подвернувшуюся так кстати угрозу передать Йешуа в руки язычников, для неминуемой смерти на кресте, Синедрион на какое-то время превращался в авторитетную еврейскую инстанцию, которая — вот, сами видите — «знает, как надо…» действать в сложном мире, в отличие от этих безумных крикунов-галилеян, зелотов, повстанцев, с их вечными идеями борьбы за освобождение.

Спасая популярного галилеянина от римского креста, Синедрион возвращал некую легитимность своей политике «коллаборантства»-сотрудничества с Римом. Пусть народ сам увидит, к каким благим результатам может привести компромисс, переговоры — вместо безумных бунтов и восстаний против мощи сверхдержавы.

Так что они искренно могли хотеть его спасти — в этом я могу согласиться с Х. Коэном. Не для него — ни в коем случае, но для самих себя, для своих политических расчетов. Потому и не пожалели времени, собрались в праздник, ночью, потому и забраковали всех свидетелей, которые могли на утро, на суде у

Пилата некстати подтвердить какое-то обвинение (ведь Йешуа вел свои проповеди открыто!). Отныне все свидетели, кто могли сказать что-то против него, были формально забракованы и более не могли свидетельствовать. Оставалась последняя часть задуманной «судьями-следователями» операции — убедить его самого отречься…

Йешуа молчал, когда шел допрос свидетелей. Возможно, они и говорили правду, или то, какой им эта правда виделась на самом деле, но его вмешательства не требовалось: Синедрион забраковал показания сам. И вдруг первосвященник, вопреки принятой процедуре, обращается с вопросом к нему: «Заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам, Ты ли Христос (т. е. Маших — М. Х.), сын Божий?» Иисус говорит ему: «Ты это сказал. Даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную Силы и грядущего на облаках небесных». Тогда первосвященник разодрал одежды свои и сказал: «Он богохульствует, на что еще нам свидетели» (Мф 26,63–65).

Мы уже знаем от Флюссера: никакого богохульства с точки зрения еврейского Закона сказано не было. И сидение по правую руку от Бога считалось доступным для избранного Им человека (того же Мелхиседека), и говорили, что пророк Элияху (Илья) грядет на землю на облаках… Йешуа, видимо, отлично понимал смысл совершавшегося и вовсе не стремился на крест («Господи, да минет меня чаша сия»), поэтому на прямой вопрос первосвященника ответил не прямо, а уклончиво («Это ты сказал»), но — все-таки не отрекся.

И стало ясно, что на утро — он тоже не отречется.

Потому первосвященник и разорвал на себе одежду: хитроумная игра, усилия, истраченные на переговоры с Пилатом, на дезавуирование свидетелей — все кончилось крахом. Видимо, первосвященник был умным по-житейски человеком — и понял сразу, что длить разговоры бессмысленно. Ситуация безнадежна. Этот Сын человеческий (на иврите буквально — человек) никогда не отречется от Миссии.

Разрывание одежды — это старинный символ горя в предвидении какого-то национального бедствия. Неужели первосвященник был настолько мудр, что предвидел последствия того, что случилось в его доме той ночью?

Тогда объяснимо и последующее избиение арестованного: оно немыслимо для обычного еврейского суда, тем паче после вынесенного решения, а вот для получастной процедуры — почему ж нет? Почтенных отцов самых знатных и уважаемых семейств города и народа оторвали от праздничных столов, вызвали ночью, они работали, фальсифицируя судебное следствие, были исполнены гордыни, какие ловкие, хитроумные, как всех оппонентов проведут и выведут — и все сорвалось. Подсудимый отказался отречься. От себя.

«Синедрион был поставлен перед дилеммой, — пишет Х. Коэн, — признать Иисуса Мессией и подчиниться его авторитету или защитить свой собственный авторитет и требовать от Иисуса верности и подчинения. Трудно обвинять Синедрион, что его выбор пал на вторую возможность» (58).

Житейски верное рассуждение…

Суд

На утро Йешуа отвели на римский суд к Пилату — в преториум, специальное помещение, где властью, дарованной ему императором, наместник исполнял не только административные, но и судебные функции в провинции Иудея.

В отличие от Вечного города, где суды нередко проводились на площадях, где прислушивались к vox populi (гласу народа), в провинциях наместники вели суд в закрытых от посторонней публики помещениях (in camera). Следовательно, евреи не могли иметь доступа в помещение суда: Пилат вел допрос и выносил решение один на один с подсудимым и вызванными, в случае нужды, свидетелями (разве что в присутствии особых помощников, чиновников для записи совершавшегося). Однако Евангелия сообщают, что евреи принимали активное участие в решении участи Йешуа. Где же они находились? Для публики был отведен в преториуме особый двор: там желающие могли дожидаться оглашения приговора… Поскольку не раз упоминается, что Пилат «вышел к евреям», видимо, находились именно там.

Есть версия (она даже упомянута в Евангелиях, у Иоанна), мол, евреи специально не зашли в зал суда, чтоб «не оскверниться и есть пасху». Но это — какая-то ошибка евангелиста: запрет на вхождение в помещение язычников распространялся лишь на идоложертвенные капища, но не на обычные дома (иначе евреи практически не могли бы вести никаких дел с язычниками). Нет, их в зал суда просто не пустили… Практика по ведению закрытых политических судов в империи не оригинальная!

В евангельских описаниях «суда Пилата» Х. Коэн нашел еще больше, с его точки зрения, несуразностей и юридических нелепостей, чем в эпизодах с «ночным судилищем». Начал он с того, что присутствие во дворе преториума первосвященников и старейших Храма в принципе выглядит невероятным: ведь они были не людьми на покое, стариками, а являлись официальными служителями главного религиозного учреждения мировой (тогда) религии. В первый пасхальный день, т. е. в главный праздник своей веры, такие люди, как известно, заняты «на работе» в Храме до предела…

Далее автор задает воображаемые вопросы к евангелистам, точнее, к тем, кто им доверяет:

1. Пилат хотел оправдать Иисуса. Почему же он не сделал этого?

2. Если существовал пасхальный обычай помилования преступника на Песах, почему выбор делали только между Иисусом и Варравой? Почему толпе не предложили выбрать, скажем, кого-то из преступников, распятых позднее рядом с Христом?

3. Если такой обычай существовал, на каком основании выбор амнистированного делался людьми, собравшимися в этот день во дворе преториума? Почему именно ими, а не другими? Кто их наделял их такими полномочиями?

4. Пилат считал Иисуса невиновным. Тогда почему он должен был помиловать его, а не оправдать? Скажем, помиловать мог бы Варраву, а Иисуса просто отпустить — как оправданного?

5. Варрава евангелистами назван убийцей, причем, политическим — террористом («возмущение»). Почему же такого опасного преступника Пилат отпустил по требованию народа? Как это помилование смотрелось глазами римских чиновников, да и императора Тиберия, если бы кто-то на Пилата пожаловался?

6. Народ первосвященникам и их присным вовсе не верил — как римским ставленникам (должность первосвященника покупалась у прокуратора кем-то из главных богачей Иерусалима за немалые деньги. Вот почему в Евангелиях упомянуто несколько первосвященников — они как бы занимались ежегодной ротацией, в зависимости от наличия денег в тот или иной год в той или иной семье). Почему Пилат, который отлично знал, насколько первосвященники и их близкие непопулярны, уступил «ложному гласу народа», инспирированному коллаборантами?

7. И вообще шумная перебранка — возможна ли она в присутствии римского наместника, обладавшего самодержавными правами в той стране.

8. Почему, кроме Евангелий, мы нигде не находим никаких упоминаний о privilegium paschale («пасхальном помиловании»)? Даже Иосиф Флавий, пунктуально перечисляющий все привилегии, данные римскими правительствами их еврейским подданным, ни разу не упомянул о такой привилегии? И ни про одного прокуратора — ни до, ни после Пилата, да и про самого Пилата до или после суда над Йешуа нигде и никто не упоминаетв связи с какой-то амнистии римским наместником преступника на еврейский Песах.

9. По римскому закону провинциальный наместник не имел права миловать преступников — это являлось исключительной привилегией императора. Присвоение этого права каким-либо должностным лицом каралось по закону lex julia (закону Юлия Цезаря о нарушении его полномочий) и считалось равносильным государственной измене. Нигде не упомянуто, будто Тиберий наделил этим правом своего наместника Пилата.

 

В подкрепление собственной версии Коэн обширно цитирует, как он выражается, «маститого христианского теолога», проф. С Брандона. Вот этот текст:

«Пилат вел себя как человек безвольный, лишенный чуства собственного достоинства. Вопреки своей убежденности, что Иисус был невинной жертвой ненависти первосвященников, он не действует, как подобает гордому римскому наместнику, и не отпускает Иисуса на волю, хотя имел для этого и желание, и право, и силу. Вместо этого, как уверяют евангелисты, он прибегает к увертке, воспользовавшись предлогом — „пасхальным помилованием“. Но и это не все. Когда первосвященники встретили его увертку призывом к толпе требовать освобождения Варравы, он беспомощно вопрошает: „Что же хотите, чтоб я сделал с Тем, которого вы называете Царем иудейским?“ (Мк, 15:12). Следует полностью оценить невероятное положение, подразумеваемое в отчете Марка: римский правитель, располагающий действенной военной поддержкой и убежденный в невиновности обвиняемого, прибегает к неизвестному обычаю для выполнения своего решения. Когда же срывается и эта попытка, он обращается к подстрекаемой первосвященниками толпе с вопросом: что ему делать с обвиняемым? Если Пилат действительно прибег к мнимому обычаю, то это говорит не только о его чрезмерной слабости, но и о невообразимой глупости. Ведь если Иисус был пацифистом, как его представляет Марк, то Пилат должен был понять, что выбор толпы падет на воинственного антиримского патриота Варраву. То есть в результате удивительного поведения Пилата смертной казни был предан невинный человек, а опасный повстанец-зелот был освобожден» (59).

 

Это лишь некоторые противоречия, обнаруженные Х. Коэном в евангельском сюжете о суде Пилата. Он в принципе полагает, что вся история с вмешательством еврейских священников и толпы в суд гордого и властного римского наместника придумана задним числом евангелистами, чтобы вывести свою общину из-под удара римского террора, чтобы убедить римлян: уже и ваш судья знал, что наш рабби невиновен против Рима, но его сбили с толку коварные еврейские судьи…

Пожалуй, можно было бы и принять эту версию, уж слишком алогично описан суд Пилата в синоптических Евангелиях, у того же Марка, например, на которого ссылается проф. Брандон. Но все меняется, когда мы обращаемся к параллельному и обширному тексту «от Иоанна». Процитирую его полностью:

«От Каиафы повели Иисуса в преторию. Было утро… Пилат вышел к ним и сказал: „В чем вы обвиняете человека сего?“ Они сказали: „Если бы он не был злодей, мы бы не привели его к тебе“. Пилат сказал: „Возьмите его вы и по вашему закону судите его“. Иудеи сказали ему: „Нам не дозволено предавать смерти никого“… Тогда Пилат опять вошел в преторию и призвал Иисуса и сказа ему: „Ты Царь Иудейский?“ Иисус ответил: „От себя ли ты говоришь или другие сказали обо мне:“ Пилат ответил: „Разве я иудей? Твой народ и первосвященники предали Тебя мне. Что ты сделал?“ Иисус отвечал: „Царство мое не от мира сего. Если бы от мира сего было Царство Мое, то служители мои подвизались бы за меня, чтоб я не был предан иудеями, но ныне Царство Мое не отсюда“. Пилат сказал ему: „Итак, ты Царь?“ Иисус отвечал: „Ты говоришь, что я Царь. Я на то и родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине. Всякий, кто от истины, слушает гласа Моего.“ Пилат сказал ему: „Что есть истина?“ И сказав это, опять вышел к иудеям и сказал им: „Я никакой вины не нахожу в нем. Есть же у вас обычай, чтобы я одного отпускал вам на Пасху. Хотите ли, отпущу Царя Иудейского?“ Тогда опять закричали все, говоря: „Не Его, но Варраву“. Варрава же был разбойник.

Тогда Пилат взял Иисуса и велел бить Его. И воины, сплетши венец из терна, возложили Ему на голову и одели Его в багряницу, и говорили: „Радуйся, Царь Иудейский!“. И били Его по ланитам. Пилат опять вышел и сказал им: „Вот, я вывожу Его к вам, чтобы вы знали, что я не нахожу в Нем никакой вины“. Тогда вышел Иисус в терновом венце и багрянице. И сказал им Пилат: „Се Человек!“ Когда же увидели Его первосвященники и служители, то закричали: „Распни, распни Его!“ Пилат говорит им: „Возьмите Его вы и распните, ибо я не нахожу в нем вины“. Иудеи отвечали ему: „Мы имеем закон, и по закону нашему Он должен умереть, потому что сделал Себя Сыном Божьим“. Пилат, услышав это слово, больше убоялся. И опять вошел в преторию и сказал Иисусу: „Откуда Ты?“ Но Иисус не дал ему ответа. Пилат говорит Ему: „Знаешь ли ты, что я имею власть распять Тебя и отпустить Тебя?“ Иисус отвечал: „Ты не имел бы надо мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше. Посему более греха на том, кто предал Меня тебе“. С этого времени Пилат искал отпустить Его. Иудеи же кричали: „Если отпустишь, ты не друг кесарю. Всякий, делающий себя царем, противник кесарю“. Пилат, услышав это слово, вывел вон Иисуса и сел на судилище, называемое Лимфостроном… Тогда была пятница перед Пасхою, и час шестый. И сказал Пилат иудеям: „Се Царь ваш!“ Но они закричали: „Возьми, возьми, распни Его!“ Пилат говорит им: „Царя ли вашего распну?“ Первосвященики отвечали: „Нет у нас царя, кроме кесаря“. Тогда наконец он предал Его им на распятие» (Ин,18:28–40, 19:1–26).

Теперь, имея перед собой наиболее полный евангельский текст и возражения на него Х. Коэна, рассмотрим проблемы по порядку.

Евреи передали Пилату узника, не предъявив формального обвинения. Следовательно, Х. Коэн прав: формального приговора в Синедрионе вынесено не было, иначе на вопрос Пилата люди первосвященника никак не могли бы ответить: «Если бы он не был злодей, мы бы не привели Его к тебе». Это уж точно не формулировка для послания одной юридической инстанции к другой. Реально она могла означать следующее: в своих обвинениях против Йешуа ты, прокуратор, прав. Он злодей, и за этого человека еврейская община Иудеи вступаться не собирается. Прокуратору, привыкшему, что его насильственные действия против евреев оспариваются властями автономии либо перед лицом начальства в Дамаске, либо в Риме, такое еврейское напутствие недвусмысленно развязывало руки: можешь делать с упрямым и глупым подсудимым-евреем все, что считаешь нужным…

Пилат знал, как к нему на самом деле относятся в Синедрионе. Он не мог не оценить ситуацию, которую «Деяния апостолов» позднее опишут так: «Жители Иерусалима и начальники их… не найдя в Нем никакой вины, достойной смерти, просили Пилата убить Его» (13:27–28). Потому несомненно с ехидцей он предложил им взять его и самим привести приговор в исполнение. Ему было бы удобнее, чтоб популярного еврейского проповедника предал смерти Синедрион, состоявший из людей, не раз обжаловавший его, Пилата, решения в правительстве, и прямо у кесаря. Еврейская казнь могла скомпрометировать его врагов и избавить прокуратора от лишних объяснений с начальством в случае возникновения волнений в народе. Но представители Храма ответили: «Нам не дозволено предавать никого смерти…»

Многие толкуют их ответ в юридическом смысле: евреям, мол, не даровано было в империи lus gladii, «право меча», право приводить в исполнение смертные приговоры. Это право римские императоры оставили целиком себе как прерогативу верховной власти империи и ею пользовались лишь их собственные наместники на местах. Именно так до сих пор многие и толкуют проведение суда Пилата после судилища Синедриона: евреи, мол, осудили Иисуса на смертную казнь за богохульство, но у них не было прав привести приговор в исполнение и потому они отдали подсудимого на расправу римскому наместнику, единственному, кто мог для них эту казнь исполнить…

Но стоило Х. Коэну высказаться: «Да подобного ограничения для евреев в юриспруденции того времени не существовало!», и сразу в нашей с вами памяти возникает:

1) убийство (обезглавливание) Иоанна Предтечи в том же году тетрархом Иродом-Антиппой в Галилее. Ужели полномочия провинциального князька Ирода-Антиппы были настолько обширнее полномочий центральной власти автономии — Синедриона?

2) казнь Иакова, брата Господня, главы иерусалимской общины христиан, примерно через 30 лет — в 62 г. н. э. По приговору Синедриона он был казнен в соответствии с еврейским обычаем — побиением камнями.

3) А попытка убить блудницу, осужденную Иисусом?

4) А попытка осудить и казнить апостолов, описанная в «Деяниях»: казнь, как известно, была сорвана речью раббана Гамлиэля, но ее явно хотели провести в жизнь…

Все казни или попытки казней по приговорам еврейских властей известны каждому читателю христианской литературы. Евреи вовсе не были лишены права выносить и приводить в исполнение судебные приговоры, включая даже смертные. «Права меча» еврейские власти, действительно, были лишены, потому что оно существовало только в римском, но не в еврейском праве! Казнить изменников и заговорщиков за измену императору и властям Рима могли, действительно, только римские судьи. Но в остальных преступлениях, особенно религиозных, еврейские суды сохраняли традиционные права и прерогативы.

Иоанн, например, был казнен по воле Ирода, как проповедник, представляющий опасность для него лично, а не для империи (он упрекнул тетрарха, что тот незаконно женился на жене своего брата). Иаков был казнен за то, что обвинил Синедрион в убийстве своего брата Йешуа — клеветнически, по мнению Синедриона, обвинил в «крови того человека». Никто не отнимал в этих казусах у еврейских властей права казнить своих врагов за нарушения местных законов. За богохульство, например… Отказ евреев исполнить казнь Йешуа означал в глазах прокуратора только одно: этот человек злодей, достоин смерти, но — не по нашим законам. Нам не дозволено его казнить. Это — твоя добыча, добыча lus gladii!

Пилат вернулся в зал суда и приступил к рутинной процедуре допроса, согласно подготовленному, как это полагалось, обвинительному заключению: «Ты Царь Иудейский?» Именно за такое преступление Синедрион и не мог казнить Йешуа по еврейскому закону: это чисто римская прерогатива.

Назначение кого-либо царем Иудеи по законам империи являлось неотъемлемой частью императорских прав. Так был назначен царем Ирод I-й — сенатским указом и по предложению Октавиана Августа (и Марка Антония, тогдашнего соправителя), так позднее был назначен царем Агриппа по указу императора Клавдия. Всякий, кто без одобрения императора объявлял себя царем, считался нарушителем главного закона империи — «Об оскорблении величества» (закон 8 года, изданный Октавианом Августом) и подлежал пытке и последующей казни через распятие — ибо меньшей меры наказания этот закон не знал.

Если бы Йешуа ответил Пилату отрицательно, то следственная рутина потребовала бы допроса свидетелей. Если бы и тот допрос не внес ясности в дело, приступили бы к пытке обвиняемого. Такой существовал порядок. Йешуа же ответил уклончиво, ни «да, ни „нет“: „От себя ли ты говоришь, или другие сказали тебе обо Мне?“

Такой тон ответа доказывает — мне, во всяком случае, — что это — пересказ их подлинной беседы. Йешуа, видимо, понял тот урок, который желал преподнести ночью Синедрион: его уничтожат, если он будет настаивать на своих мессианских правах. Отрекись! И потому встречный ответ (он же вопрос) был уклончив… Напрасно Хаим Коэн полагает, что то была вежливая форма признания! Нет… Это было предложение обвинителю изложить свои аргументы, а уже потом самому обвиняемому решить, какая тактика на следствии для него более уместна.

Это нормальное человеческое поведение обвиняемого, которому грозит смертный приговор, который согласен на увертки, недомолвки, двусмысленности, чтоб спастись — но не на отречение от жизненных принципов. Изобретатели героических легенд придумали бы что-нибудь поэффектнее…

Пилат объяснил упрямцу: „Разве я иудей? Твой народ и первосвященники предали Тебя мне. Что ты сделал?“

Несомненно, явная, злобная неприязнь храмовых служителей к Йешуа расположила Пилата к нему. И тогда Йешуа пытается найти кажущийся верным выход из смертоносной позиции, в которую его вытеснили судьи Синедриона. „Царствие мое не от мира сего. Если бы бы от мира сего было Царство мое, то служители мои подвизались бы за меня, чтоб я не был предан иудеям. Но ныне Царство мое не отсюда“. Он пытается объяснить Пилату, что они по-разному понимают сам термин — „Царство“. Йешуа, не претендует на нарушение прерогатив императора Тиберия, в чем его обвиняет суд, — это заблуждение. Это — терминологическая путаница.

То была попытка обвиняемого объясниться с обвинителем-судьей так, чтобы избежать смертного приговора, ни на йоту не отрекаясь от принципиальной позиции. И когда я перечитываю эти строки, думаю об одном: зачем нужны адвокаты в современном судебном процессе?

Юристы говорят в судах на особом, профессиональном языке, почти недоступном по смыслу для обычных смертных. Дело не в уме или глупости тех или иных сторон (юристы могут быть очень глупыми людьми, а обвиняемые, напротив, разбираться в сути дела лучше своих защитников). Дело в особом языке, который используется сторонами в юридических инстанциях и имеет лишь внешнее сходство с обычным литературным наречием. И незнание его делается смертельно опасным даже для умного обвиняемого, который без помощи адвоката, этого „переводчика с обычного языка на судейский“, может проиграть дело, а с ним — жизнь или свободу.

Процесс „Римская республика против Йешуа ха-Ноцри“ дал идеальный пример разночтения терминов у обвиняемого и судьи. Йешуа желал объяснить прокуратору, что он, называя себя Царем Иудейским, вовсе не претендует на светскую власть над этим малым кусочком суши с ее мятежным населением: „Царство мое не от мира сего“ — и приводит неоспоримое доказательство своей правдивости: если б оно было от мира сего, если б оно было земной Иудеей, то подданные защитили бы его, он не остался бы один, когда пришел для его задержания римско-храмовой отряд. С точки зрения буквы римского закона (а он несомненно понял, в чем будет обвинен — уже ночью, уже в доме первосвященника) — он невиновен. Его царство — другое: это не Иудея, которой правит Тиберий, это — Царство Истины!

А для Пилата эти слова значили совсем иное. Для римлянина обожествление императора являлось само собой разумеющимся культом. И даже более важным культом, чем культ другого бога. Можно было не верить в могущество Юпитера, если уж предпочитаешь алтари Астарты или Осириса, пожалуйста, никто тебя не будет преследовать. Но божественность императора охранялась всеми легионами и алами империи! Иногда кажется, что императоры всерьез верили в свое божественное предопределение — самый титул „Август“ означал „божественный“…

Если бы у Йешуа был адвокат, он бы никогда не позволил ему сказать эти слова. Потому что претендуя на власть не в земной Иудее, а на господство в Царстве Истины, он претендовал, следовательно, на божественную власть. В глазах римлянина — на императорскую миссию. Спасти его после такого признания не мог никто.

Пилат повторил свой вопрос еще раз: „Итак, ты Царь?“ Это точно соответствует римской судебной процедуре: Коэн пишет, что полагалось два раза спросить, признает ли обвиняемый себя виновным. Йешуа снова повторил свою версию для суда: „Царство мое есть царство истины“. Пилат сказал: „Что есть истина?“…

И тут произошел эпизод, который дает Хаиму Коэну логические основания считать все, описанное от Иоанна, легендой: Пилат вышел из зала суда к евреям, дожидавшимся приговора во дворе, и сказал им: „Я никакой вины не нахожу в нем“.

Все логические аргументы „против“ перечислены Коэном безупречно: да, гордый, надменный римский наместник никогда в нормальной ситуации не стал бы выходить к еврейской толпе и зачем-то объяснять ей свои мотивы. Если кто-то невиновен — значит, невиновен. Так я решил — и все! Это было бы сказано по-римски…

Но в том и загадка жизни, что она не подчиняется логике — т. е. неким правилам, которые придумали древние эллины, чтобы нам, людям, было удобнее рассуждать. Жизнь, история, они не договаривались с нами, людьми, что будут верны нашим логическим правилам. Конечно, Пилат точно знал, что Йешуа виновен — и виновен именно по римским законам. Конечно, он точно знал, что не требуется проводить далнейшее следствие — ни свидетелей, ни пыток более не нужно: подсудимый все главное уже сказал и подтвердил сам.

Но — Пилат просто не захотел его казнить.

Вопреки логике своей прежней жизни и вопреки своему служебному долгу.

В романе Льва Толстого „Война и мир“ есть эпизод. Пьера Безухова, оставшегося в оккупированной французами Москве (чтобы убить Наполеона!), ловят французские жандармы и отводят к самому жестокому и беспощадному человеку из окружения императора — маршалу Даву. Тот автоматически приказывает расстреливать каждого, кто попадает под его вердикт. То же несомненно должно произойти с Пьером. Но они глянули друг другу в глаза и почему-то ощутили, что они — люди, они — братья. И Даву оставляет Пьера в живых…

Такие случаи известны в истории. Когда в 1866 г. в Российской империи судили „каракозовцев“, первых революционеров-террористов, был созван Верховный Уголовный суд, во главе которого поставили князя Павла Гагарина, карьериста николаевских времен, дослужившегося до постов председателя Государственного совета и кабинета министров, признанного лидера крепостников. И вот этот человек, насмотревшись в суде на мечтательных и наивных юношей, этот князь стал вытаскивать студентов, одного за другим, из петли. Вытащил всех, кого смог (самого Каракозова — ну, никак не мог, по закону, но — просил-таки о помиловании у царя!). „Странная вещь сердце человеческое вообще…“

Йешуа был великой харизматической личностью, оказывавшей огромное воздействие на всех, кто с ним соприкасался: иначе не могло быть, иначе после его гибели учение и школа рассыпалось бы… Надо понимать, насколько личное общение с такими людьми меняет тех, кто почему-либо вступает с ними в контакт.

Мне думается, что Пилат сам не понимал, что с ним творится. Он точно знал, что человек, находившийся перед ним, виновен в предъявленном ему обвинении. Он точно знал, что мера наказания, положенная ему по закону, одна — смертная казнь через распятие. И он — он не хотел выносить этот приговор человеку, стоявшему против него.

Отсюда вся нелогичность его поведения: он был уверен, горд и надменен, когда за его спиной стояла римская империя и римский закон. А теперь — теперь предстояло изменить Риму! Предать закон империи, которой он всю жизнь служил! Он, может, впервые в жизни, должен был опереться не на силу коллектива и традиций, которые определяли все его поведение до сих пор, а на силу собственной личности. На силу своей, как нынче выражаются, — экзистенции.

А силы-то своей, личной, оказалось маловато.

Конечно, нарушить закон может и смеет всякий власть имущий деятель. Так мир устроен. Но — при условии: на него никто не пожалуется Вышним властям. Для этого надо договориться с теми, кто уже не раз на него жаловался. Надо как-то договориться с первосвящениками и с их кругом…

И он, вопреки логике, так убедительно набросанной Х. Коэном, на самом деле мог и выйти к ним, чтобы уговорить их принять его решение. В конце концов, чего он хотел на этот раз? Не погубить же, напротив, спасти еврея. Он даже ход для них придумал…

„…Есть же у вас обычай, чтобы я одного отпускал вам на Пасху. Хотите ли, отпущу вам царя Иудейского…“

Это и есть ответ на все другие вопросы Х. Коэна: конечно, Коэн прав, никакого римского обычая отпускать осужденного на Песах не было. Это был „у вас“, т. е. у евреев обычай, которые римляне могли — по своему желанию — соблюдать, а могли и нет. И, конечно, ничего никогда не зависело от какой-то собравшейся толпы: переговоры по такой амнистии шли всегда долго, между властями автономии и представителями императора, личность амнистированного тщательно обдумывалась и обсуждалась обеими сторонами заранее. Как всегда происходит в бюрократизированных инстанциях… Видимо, на этот раз предметом предварительного торга был террорист Варрава. Пилат предложил священикам — заменить его на Йешуа. Это давало бы ему козыри в руки: он мог осудить Йешуа по закону и остаться чистым перед Цезарем, мог бы оставить Йешуа в живых, сославшись на народные обычаи, с которыми сам император рекомендовал ему считаться и попусту мятежей не разжигать.

И представьте ужас, что охватил в этот миг первосвящеников и старейшин Синедриона, увидевших Пилата, вышедшего из зала суда и выговорившего им эти условия.

Ведь уйти оправданным из-под суда прокуратура, да еще по обвинению в „оскорблении Величества“ — это было для них не какое-то привычное чудо исцеления сухорукого или хождения по водам, „аки по суху“. Прежние чудеса Йешуа они могли восприниматься, скажем, как в наши дни воспринимаются чудеса Давида Копперфильда или Анатолия Кашпировского. Ну, есть такие свойства у человека, родился с ними, дал ему Бог… Но, пройдя Синедрион, но уйти живым от Пилата, т. е победить силой своей индвидуальности власть Римской империи — для евреев это могло означать только одно: он действительно Машиах. Он — Христос. Он явился на Землю в силе и славе, чтобы учредить здесь новый порядок.

Освободить его из-под римской стражи означало для них — признать его истинным Машиахом и, согласно Закону, немедленно подчинить Синедрион его воле и сделать себя простым инструментом Его власти. Во-1-х, они в него не верили, во-2-х, для них это означало жуткую жизненную катастрофу — особенно учитывая то, что произошло с ними минувшей ночью.

„Тогда Пилат взял Иисуса и велел бить Его. И воины, сплетши венец из терна, возложили Ему на голову и одели Его в багряницу, и говорили: „Радуйся, Царь Иудейский!“. И били Его по ланитам“.

Зачем Пилат приказал бить Йешуа, которого считал невиновным в преступлении? Зачем приказал издеваться над ним?

В римском праве, напоминает Коэн, были приняты два вида бичевания. Первый — следственное бичевание: пытка, чтоб заставить обвиняемого говорить правду. „Судебный процесс без бичевания считался исключением из общего правила“. Второе бичевание — часть общего наказания по приговору. Например, распятие обязательно сопровождалось процедурой избиения смертника.

В данном случае бичевание, судя по срокам, являлось следственной пыткой: приговор еще не был вынесен. Коэн делает интересное предположение: Йешуа пытали, чтоб заставить отказаться от своего признания, от своей миссии. „Бичевание следует за вопросом: „Что есть истина?“ (Ин 18:38), — пишет Коэн, — для того, чтобы показать Иисусу, до чего истина относительна и непостоянна… Если Пилат не в состоянии словами убедить Иисуса, что нет совершенной истины, он убедит его в этом с помощью бича“ (60).

Как обычно происходили римские суды над христианами, мы знаем из многих документов той эпохи. Обвиняемого в исповедывании христианства прежде всего бичевали, чтобы тот под пыткой отказался от своей веры. Если это не помогало, только тогда его распинали.

Вот письмо одного из римских судей, которого его современники-христиане считали одним из самых справедливых и милостивых римских правителей (так писал о нем Тертуллиан). Плиний Младший из Малой Азии докладывает императору Траяну (111–113 гг. н. э.):

„Я спрашиваю их, исповедуют ли они христианство. Если они признаются, я повторяю вопрос еще два раза и объясняю, что преступление это карается смертью. Если они и тогда не отказываются от своей религии, я приказываю их казнить. Тех же, кто отрицает, что они христиане или когда-либо были христианами, и повторяют за мной заклинания богов и поклоняются твоему, император, образу, совершая возлияние вина и благовоний, и под конец, проклинают Христа, т. е. тех, кто делают то, что ни один христианин не согласился бы делать даже под пыткой, я оправдываю и отпускаю. Тех же, кто сначала признался в принадлежности к христианству, а потом отказался от своих слов, — этих я подвергаю пытке, чтобы узнать правду“ (61).

Воины Пилата, как упомянуто, издевались над узником: надели лже-корону из терновника, лже-мантию из багрянца, становились на колени, приветствуя „царя“, а потом били по лицу и плевали. Зачем?

Возможно, Пилат надеялся на отречение? И тогда мог бы его отпустить? Так, во всяком случае, предполагал евангелист Лука — у него Пилат говорит: „Я ничего достойного смерти в нем не нашел. Итак, наказав, отпущу“ (23:22).

Но отречения после пыток не последовало, и Пилат снова сказал им: „Вот, я вывожу Его к вам, чтобы вы знали, что я не нахожу в Нем никакой вины“. Тогда вышел Иисус в терновом венце и багрянице. И сказал им Пилат: „Се Человек!“ Когда же увидели Его первосвященники и служители, то закричали: „Распни, распни Его!“ Пилат говорит им: „Возьмите Его вы и распните, ибо я не нахожу в нем вины“. Иудеи отвечали ему: „Мы имеем закон, и по закону нашему Он должен умереть, потому что сделал Себя Сыном Божьим“. Пилат, услышав это слово, больше убоялся. И опять вошел в преторию и сказал Иисусу: „Откуда Ты?“ Но Иисус не дал ему ответа. Пилат говорит Ему: „Знаешь ли ты, что я имею власть распять Тебя и отпустить Тебя?“ Иисус отвечал: „Ты не имел бы надо мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше. Посему более греха на том, кто предал Меня тебе“. С этого времени Пилат искал отпустить Его. Иудеи же кричали: „Если отпустишь, ты не друг кесарю. Всякий, делающий себя царем, противник кесарю“. Пилат, услышав это слово, вывел вон Иисуса и сел на судилище, называемое Лимфостроном… Тогда была пятница перед Пасхою, и час шестый. И сказал Пилат иудеям: „Се Царь ваш!“ Но они закричали: „Возьми, возьми, распни Его!“ Пилат говорит им: „Царя ли вашего распну?“ Первосвященики отвечали: „Нет у нас царя, кроме кесаря“. Тогда наконец он предал Его им на распятие» (Ин,18:28–40, 19:1–26).

Все рассуждения Х. Коэна о слабости и глупости, о растерянности Пилата, о бессмысленности всего его поведения — верны. Если только забыть эту фразу: «Если отпустишь, ты не друг кесарю. Всякий делающий себя царем, противник кесарю». Пилат знал, что его воля, его непонятный самому внутренний голос требуют совершить измену Риму, измену кесарю… Отсюда противоречия, которые справедливо выявил Х. Коэн. «Библеист» сделал отсюда, как полагается, политический вывод: мол, в рукописях подделаны факты, чтобы спасти общину от террора… Но это, якобы логичное объяснение Коэна на самом деле ровно ничего не может объяснить. Потому что сразу встает вопрос: ну, и как, помогли подделанные евангельские байки христианам? Нет, не помогли. Как уничтожали и гнали римляне до Евангелий, так истребляли и казнили их после… Да и как могли эпизоды с Пилатом воздействовать на что-то или кого-то в общественном мнении Рима? Разве неясно каждому образованному римлянину, знающему порядки империи, что Йешуа был виновен в предъявленном обвинении — независимо от того, признал это некий странный прокуратор или нет. «Всякий объявляющий себя царем — противник кесарю» — разве этот аргумент первосвященников не был изначально неопровержим для любого римского гражданина? Римлянин мог сделать один вывод: Пилат почему-то решил проявить преступную мягкость, а местные евреи напомнили ему, что он наместник-судья, а не автократор, наделенный даром миловать государственных преступников. Все.

Более того, поведение Пилата не было понято и самими евангелистам, оно их тоже сбило с толку поразило. Потому и возник у Матфея эпизод с женой Пилата, которой приснился вещий сон, мол, не надо казнить этого подсудимого… И послала она к мужу гонца в суд — с предупреждением. То есть евангелисты, потрясенные не меньше Х. Коэна алогичным, ненормальным поведением прокуратора, придумали свое, мистическое объяснение происходящего: сон, видите ли, снился супруге. Но если Пилат так уж верил снам (что, кстати, правдоподобно — вещим снам римляне верили), почему он жены-то не послушался?

Мне в эпизодах с Пилатом именно их нелогичность, нарушение нормального поведения римского наместника, абсурдность — все это и кажется доказательством достоверности описанного. Как и поведение служителей Храма: для них уступить воле Пилата — значило признать чудо явления Машиаха на землю. Это было бы для них истинным чудом, которое могло их сломать, — что он вышел живым из этой переделки, победив Рим — его власть, его спесь, его крест.

Думается, эпизод с Пилатом потому так подробно описан евангелистами, что для них он тоже казался знаком Божественного предпределения их рабби. Они ведь не скрыли, что Пилат уступил напору, что он струсил, что вынес приговор, вопреки собственной совести судьи. Ничего не скрыли… Но все равно он для них остался некоей знаковой фигурой — человеком, опознавшим в их Учителе нечто необыкновенное, что заставило его изменить собственной природе палача. Значит — кто такой их Учитель?

* * *

Но как истолковать знаменитый эпизод в книге от Матфея — омовение рук прокуратором: «Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: „Невинен я в крови Праведника Сего. Смотрите вы“. И отвечал народ: „Кровь его на нас и детях наших“» (Мф 27: 24–25).

Только один евангелист упомянул об этом странном обычае — трое остальных про «омовение» умалчивают. И Х. Коэн, естественно, рад был уловить Матфея на грубой ошибке: ведь омовение рук в знак отказа судьи от обвинительного приговора — чисто еврейский ритуал. Для римлянина омовение ровно ничего не значило в судебной процедуре, этот обряд не должен ничего говорить его душе вообще…

Можно возразить Коэну, что это, так сказать, «средне логическое» суждение о Пилате… А если Пилат, уже восемь лет сидевший прокуратором в Иудее, любил вникать в обычаи и порядки покоренной провинции? Если он для себя самого занимался особенностями еврейской юриспруденции — ну хоть для того, чтобы успешней ей противостоять? И потому — знал про еврейский обычай. Если член судейской коллегии в иудаизме не соглашался с вынесенным приговором, он вставал и умывал руки в знак отказа от утверждения им приговора…

Х. Коэн, конечно, предусмотрел возможное возражение и сразу парировал его следующим образом: дело не в том, что то был чисто еврейский обычай, не имевший для римлянина смысла — важнее другое: по римскому праву прокуратор всегда выносил приговор один, самостоятельно. Он не был членом некоей коллегии, как делалось в еврейских судах. Поэтому омовение рук Пилатом с точки зрения права реально означало бы одно — оправдание Иисуса! Но Иисус не был оправдан после ритуального «мытья рук» прокуратора, напротив, было сказано: «Тогда он (Пилат — М. Х.) наконец предал им его на распятие».

Чтобы решить затруднение, представляется полезным привлечь на помощь новые документы, содержание которых я узнал только из книги Х. Коэна.

Как известно, изначально Евангелий было не четыре, а много больше. Это уж отцы церкви составили канон Четвероевангелия, остальные жизнеописания Иисуса, сделанные его современниками, объявили апокрифами. Это было мудрое решение церковного руководства, потому что в разных жизнеописаниях наверняка имелись весьма значительные разночтения — не только в оценках, что нежелательно в книгах, признанных Боговдохновенными, но и просто в фактах. Каждый автор стремится написать о том, чего другие не знали или о чем они умолчали. Большинство книг, причисленных тогда к апокрифам, до нас не дошло, некоторые были опубликованы лишь в XX веке, причем в виде отрывков или так называемых «логий» (сборников изречений Иисуса). Из них стоит обратить внимание на так называемое «Евангелие от Петра», дошедшее до нас лишь в отрывках.

Первый из сохранившихся фрагментов начинается с интересующего нас эпизода: «Но никто из евреев, ни Ирод Антиппа, никто из судей не омыли своих рук. Тогда Пилат встал, а царь Ирод повелел вывести Господа, сказав им: „То, что я повелел вам сделать ему, делайте!“».

Из контекста вроде бы несомненно следует, что до этого момента описывалось, что Пилат в роли одного из заседателей суда омыл руки, не согласившись со смертным приговором Иисусу, но он остался в меньшинстве, и тогда председательствующий в суде, тетрарх Галилеи Ирод-Антиппа — распорядился о казни…

В Евангелии от Луки тоже упоминается, что Ирод-Антиппа со своими людьми приехал на Песах паломником к Храму, и Пилат передавал дело Йешуа на его рассмотрение (так сказать, по гражданской принадлежности). Но Ирод-Антиппа, удостоверившись, что Йешуа — не ненавистный ему Иоанн (Предтеча), а совсем другой человек, поиздевавшись над арестантом, вернул дело Пилату обратно — как бы по месту совершения преступления (23:7). А апокрифическое Евангелие от Петра утверждает, что на самом деле Ирод-Антиппа принял-таки дело к рассмотрение и председательствовал в суде, а Пилат сидел лишь как один из зрителей местной судебной коллегии.

В таком случае он был бессилен что-либо изменить: его омовение рук ничего для участи подсудимого не значило! По описанию «Петра» (если тот действительно был автором Евангелия, дошедшего до нас, напоминаю, лишь в разрозненных фрагментах), все решал Ирод-Антиппа. Далее описывается, как Иосиф из Аримафеи, «друг Пилата и Господа», «когда пришел к Пилату просить тело Иисуса для погребения», то Пилат сам не в силах был решить этот вопрос и обратился за советом к Ироду, а тот ответил: «Брат Пилат, даже если бы никто не просил об этом, мы должны похоронить его, ибо приближается суббота» (Петр, 2:3–5 цит. по Коэн, ук. соч., стр. 264). Возможно, версия о первостепенном участии Ирода-Антиппы в убийстве Иисуса не умерла в народном сознании (выше упоминалось, что и в «Деяниях апостолов» было сказано: «поистине собрались в городе сем на Святаго Сына Твоего Иисуса, помазанного Тобою, Ирод и Понтий Пилат с язычниками и народом Израильским, чтобы сделать то, чему быть предпределила рука Твоя и совет Твой» (4:27–27) — именно в таком порядке! Тогда становится яснее страх Пилата перед еврейским доносом императору — по преданию, Ирод-Антиппа был близким человеком, или, как нынче выражаются, «геем» Августа Тиберия. Отцы церкви забраковали «бродячий» вариант (думается, вполне справедливо), но следы древнего народного сказания все же остались в виде фрагмента про омовение рук у Матфея — но лишь у него одного из всех евангелистов…

В этом месте мне уместным показалось вспомнить еще об одном апокрифе, про само существование которого я узнал лишь из книги Х. Коэна. В 19-м веке всплыл полный текст одного из таких апокрифов-евангелий — так называемое «Евангелие от Никодима». По преданию, после распятия Йешуа, фарисей Никодим (видимо, правильно — Накдимон. М. Х.) записал на иврите все, что «видел и слышал о поведении первосвященников и остальных евреев». (По изысканиям проф. Флюссера, Никодим был, наряду с Иосифом Аримафейским, членом городского совета и одним из трех богатейших людей Иерусалима, так что у Йешуа были, оказывается, тайные сторонники в самых закрытых «эшелонах власти».) Рукопись Накдимона была утеряна, но «некто Ананий, офицер стражи и знающий закон, нашел рукописи отчетов, сделанные евреями во время суда над нашим Господом, Иисусом Христом, перед Понтием Пилатом», и пишет, что обнаружил рукописи на иврите и «с Божьей помощью перевел их на греческий для сведения тех, кто призывает имя Бога нашего, Иисуса Христа».

Сам Ананий датирует свой вариант-список «Евангелия от Никодима» 425 г. н. э. Обнаружено несколько копий, причем экземпляры значительно отличаются друг от друга. В апокрифе имеется много подробностей деталей, резко отличающихся от канонических сюжетов Четвероевангелия. Например, по Никодиму в момент начала суда Йешуа еще не находился под стражей: он был приглашен к прокуратору особым вестником от Пилата. Там слуги Храма обвинили сначал его в том, что он незаконнорожденный («мамзер»), и, следовательно, не может быть Машиахом. На что двенадцать свидетелей защиты присягнули, что лично присутствовали на свадьбе Иосифа и Марии, и, значит, мальчик был вполне законным сыном и годился в Машиахи. Забавная судейская подробность: жрецы Храма отвергли их свидетельство под предлогом, что они не природные евреи, а «геры», новообращенные, и их свидетельство недостоверно! На что последовало яростное опровержение свидетелей, что они родились в еврействе… Тогда было выдвинуто новое обвинение, что Йешуа нарушал субботу, занимаясь исцелением. Перед судом прошли многие свидетели, исцеленные Йешуа, причем некоторые не смогли скрыть, что он действительно вылечил их в субботу. Никодим-Накдимон сам, по его словам, был свидетелем защиты, но его свидетельство было отвергнуто, потому что он не скрыл — является последователем Йешуа — и, естественно, был признан необъективным свидетелем… Но Пилат отверг это обвинение, заявив, что творить добро в субботу разрешается. Любопытная подробность: среди исцеленных свидетелей имелись женщины, и потому обвинители опротестовали их показания, ибо «по нашему закону свидетельство женщин неприемлемо». Пилат не обратил внимания на эти возражени, ибо, как ехидно заметил Х. Коэн, «он же судил по римскому закону, а не по еврейскому» (62). В заключение показаний свидетелей Пилат обратился к обвинителям с вопросом: «Почему вы хотите пролить невинную кровь?»

На обвинение Йешуа в богохульстве Пилат отвечает: «Если это богохульство, возьмите его в свои синагоги и судите его по вашим законам». Евреи отвечают, что по их законам Йешуа следует побить за богохульство камнями насмерть. Пилат… соглашается: «Возьмите его сами и накажите, как вам угодно». Но тут евреи упорствуют: «Мы хотим, чтоб его распяли». Пилат отвечает: «Он не заслуживает распятия».

В этом Евангелии любопытна вот какая деталь. Пилат упорно сопротивляется натиску священников, потому что видит многих евреев, плачущих и скорбящих по Йешуа. И тогда жрецы обвиняют его самого в измене императору, т. е. только под самый конец процесса возникает обвинение, подлежащее римскому праву…

В итоге разгневанный Пилат произносит речь, обличающую евреев в неблагодарности («ваш народ всегда восставал против своих благодетелей» и, прежде всего, в неблагодарности к своему Богу, избравшему их из всех народов Земли и осыпавшего их своими милостями. «А теперь вы обвиняете и меня в ненависти к императору!» И «устрашился Пилат, и, омыв свои руки перед солнцем, сказал: „Я неповинен в крови этого праведника!“» А евреи кричали: «Кровь его на нас и детях наших!»

Кстати, относительно этой устрашающей формулировки… Это, по словам Коэна, была нормальная ритуальная формула принесения присяги в еврейском суде. Она означала, что данное суду показание свидетеля считается верным — в любом варианте, т. е. будет подсудимый потом оправдан или осужден судом… Как бы: «Я отвечаю своей кровью и кровью своих детей перед Богом, что давал суду правдивые показания…» Т. е. чисто формально это могли бы кричать и свидетели обвинения и свидетели защиты, добиваясь у Пилата справедливого суда.

И еще одна новая подробность событий, описанная у Никодима: они не кончаются сценой распятия, а повествуют о том, что происходило далее. Первосвященники, оказывается, заточили в тюрьму Иосифа Аримафеского и Никодима за то, что те с почетом похоронили Йешуа. Но потом вступили с ними в дискуссию и… хоть уклончиво, но покаялись, признали свою неправоту, сказав: «Сие — от Господа и есть дивно в очах наших» (Псалом 117:23). И тут все люди, бывшие с ними, «удалились в дома свои, прославляя Бога во веки веков. Аминь».

Распятие

Последний акт трагедии — казнь.

Евреи почти не знали распятия как вида смертной казни: оно не входило в перечень мер, разрешенных их законом… Правда, существует стих в книге пророка Наума: «Вот молодой лев, вершивший отмщение… и распял всех в один день. Такого еще не случалось в Израиле, ибо написано: „Проклят перед Богом всякий распятый на дереве и (потому) не оскверняй земли твоей, которую Господь Бог твой дает тебе в удел“» (Второзаконие, 21: 23). «Молодой лев» — это, видимо, знаменитый еврейский царь-полководец Александр-Яннай, приверженец учения цдуким (саддукеев): по рассказу Иосифа Флавия, он приказал казнить восемьсот законоучителей-фарисеев вместе с их женами. Фарисеи были распяты, а жены «умерщвлены перед их глазами». Флавий полагал, что царь умышленно выбрал распятие как способ казни, чтобы умирающие раввины видели, как на их глазах издеваются над женами и детьми. Характерно, что казнь была воспринята народом как неслыханное в истории Израиля и противоречившее еврейским законам и обычаям злодеяние.

У римлян же напротив распятие считалось унаследованным от древних предков и самым жестоким, самым страшным видом казни. Церемониал казни начинался с избиения осужденного бичами. Потом на избитого возлагался тяжелый крест, его руки прибивались или привязывались к кресту, и он должен бы дотащить до места орудие своей смерти. Шел он туда совершенно голым, толпе предписывалось издеваться над ним по дороге (так называемый «воспитательный элемент наказания»). Умирание длилось долго, поэтому, в зависимости от решения властей, его либо прибивали гвоздями к столбу, если они хотели продемонстрировать снисхождение, либо привязывали, если желательным считалось усилить смертные муки. Йешуа скончался, как считалось, очень быстро — через шесть часов, многие же висели, умирая, по несколько суток. Хищные птицы выклевывали им глаза, дикие звери подкрадывались ночами и рвали еще живое тело. Дополнительная и крайне жестокая по понятиям тех времен мера наказания — отказ от погребения тел преданных смерти через распятие: их обычно оставляли на растерзание хищникам.

Тацит рассказывает, что в римском сенате нашелся сенатор-гуманист, предложивший отменить этот вид казни: «Преступника следует подвергать не тому, чего он, возможно, заслуживает, — цитирует историка Х. Коэн. — Просвещенный правитель и свободный от предрассудков сенат должны заменить это наказаниями без жестокости, не покрывая позором наше поколение» (63). То есть даже в те времена находились люди, питавшие отвращение к такому виду казни и в самом Риме. Тем не менее, в Иудее, в частности, казнь применялась весьма широко. В 4-м году н. э. прокуратор Вар распял две тысячи еврейских повстанцев в горах около Иерусалима. Один из преемников Пилата, Квадрат, тоже исполнил массовые распятия зелотов, «повстанцев-ревнителей». Еще один прокуратор, Феликс, распинал не только повстанцев, но и их соучастников: было распято примерно 3600 человек. Что уж говорить о будущем императоре, «милосердном Тите», который в 70 г. ежедневно распинал возле Иерусалима примерно по пятьсот человек. Иосиф Флавий свидетельствует: «Не хватало места для стольких крестов и не хватало места для стольких тел».

…После этой краткой исторической справки вернемся к сюжету — к распятию Йешуа. Он, видимо, обладал удивительным даром влиять на мучителей. Да, римские солдаты издевались над ним, плевали на него, били по щекам… Но — что-то произошло и с ними, с грубыми палачами, как-то и на них воздействовала личность этого рабби. Ибо дальше процедуру казни воины исполняли с невиданной для них мягкостью. Да, его бичевали, но не с той звериной жестокостью, какой славились римские палачи: ни один из евангелистов не описывает рубцов, кровоточащих ран, следов жутких побоев, которые считались нормой при таких экзекуциях. И — оставили его одетым по пути на казнь — вопреки обычаю. Снятую с него одежду они разыграли между собой (это считалось их гонораром за работу) уже перед прибиванием тела к кресту (передано с удивительной точностью: Иоанн отметил даже, что хитон был тканый, а не более дорогой — шитый…). Ему на плечи после суда взвалили крест, как положено, но не прибили его сразу к рукам, даже не привязали — он его обхватил и нес. И когда упал под тяжестью (видать, не был физически сильным) — легионеры не стали соблюдать букву закона в исполнении приговора, просто они остановили первого попавшегося по дороге еврея и заставили помогать смертнику. Флюссер, как вы, может быть, помните, расценил это как некую трудовую повинность — мол, схватили первого попавшего под руку паломника и заставили нести крест вместо страдальца, кто должен был по закону это делать. Но вряд ли можно сомневаться: любой единоверец помог бы смертнику, которого вели на казнь угнетатели-язычники.

И прибили ешл руки и ноги на месте казни гвоздями, а не привязали их веревками. Гвозди вызывали кровотечение, это ускоряло кончину (а ведь в продлении смертных мук заключалась «сверзадача» этой казни). И ему было разрешено выпить особый напиток, вызывавший дурноту и помрачавший сознание — опять-таки, чтобы поменьше мучился на кресте! Но он отказался воспользоваться милосердием палачей…

Когда же сказал с креста — «жажду», ему поднесли губку с уксусом. «И наложив на трость, дал ему пить» (Мк 15: 36). То есть дали не воду, способную утолить жажду, не вино, затуманивающее сознание. По поверьям евреев, уксус ускорял приход смерти. «Люди, давшие уксус Иисусу, — пишет Х. Коэн — считали, очевидно, что этот напиток лишит его страданий и принесет скорый покой» (64).

И еще: Пилат разрешил ускорить смерть распятых. Разбойникам перебили голени. Перебивание голеней, как понятно читателям, не было дополнительной пыткой — это считалось актом милосердия: вытекала кровь. Коэн приводит исторические примеры подобного милосердия: Август приказал перебить голени своему распятому секретарю, обвиненному в разглашении государственных секретов, а император Тиберий приказывая распинать мужчин, отказавшихся быть им обесчещенными, но в виде милости разрешал перебивать этим гордецам голени.

Для Йешуа подобная милость Пилата оказалась ненужной — он умер раньше нее. Тогда в него — для верности, видимо? — ткнули копьем.

…Х. Коэн полагает, что описание казни Иисуса подгоняли под библейские пророчества: это делало казнь новым свидетельством Божественной миссии. Вот примеры такой «подгонки» — по его книге. Автор, считает невозможным и нелогичным, что собравшаяся толпа глумилась над Йешуа — иначе зачем бы вскоре евреи шли просить у прокуратора разрешения ускорить казнь или хоронить казнненных. И то, и другое было выражением сочувствия и сострадания к казнимым. Согласно Евангелию от Матфея, глумление выражалось в том, что окружающие говорили: «Уповал на Бога? Пусть теперь избавит его, если Он угоден Ему» (27:43). Но ведь этот текст почти буквально совпадает с предсказаниями древних псалмов: «Все, видящие меня, ругают меня, говорят устами, кивая на меня: „Он уповал на Господа — пусть избавит его, пусть спасет, если он угоден Ему“» (Псалтирь, 21 8:9). Потому Коэн считает, что текст из Псалтиря и породил как следствие этот эпизод из Евангелия, а не наоборот…

То же толкование он прилагает к факту, что римлянам не дано было перебить голени у Йешуа: «Ибо сие произошло, да сбудется Писание: „Кость его да не сокрушится“» (Ин 19:36). Почему это было важно? По еврейским верованиям, только «агнец без порока» (Исход 12:5) может быть принесен в жертву Богу в Пасхальную ночь… Там же предписано — «И костей его не сокрушайте» (12:46). Итак, Бог принял его душу, когда тело еще было не осквернено оружием язычников, оставалось «непорочным», как положено пасхальному агнцу, а что касается пролитой крови, она уподоблялась положенной крови жертвы на храмовом алтаре.

Но тогда почему, спрашивается, уже покойного пронзили копьем? Этот удар по ребрам разве не перечеркнул чистоту и непорочность агнца?

Хаим Коэн обратил внимание, что толкующая этот эпизод цитата из евангелиста Иоанна («воззрят на Того, Которого пронзили» (19:37) дана со ссылкой на книгу пророка Захарии (12:10). Но она… вырвана из контекста! А в контексте звучала так: «А на дом Давидов и на жителей Иерусалима изолью дух благодати и смирения, и они воззрят на него, которого пронзили, и будут рыдать о нем, как рыдают о единородном сыне, и будут скорбеть, как скорбят о первенце. В тот день подымется большой плач в Иерусалиме… и будет рыдать земля, каждое племя особо» (ibid, 12:10–12). То есть удар копьем вписался в пророчество!

И последняя, удивительная милость римлян — разрешение на погребение его тела. Римский закон запрещал погребение казненных, и специальные часовые следили за исполнением правила, предотвращая попытки родственников предать земле тела близких. Тем не менее, иногда разрешение на погребение, вопреки закону, выдавалось: в Риме эта милость считалась прерогативой императора, в провиции — его наместника. К Пилату пришел член Синедриона Иосиф из Аримафеи (буквально — «с плоскогорья») и просил отдать тело покойного учителя для погребения. Аргументом было то, что по еврейскому закону Йешуа требовалось хоронить до наступления ночи. Вряд ли еврейский закон имел для Пилата значение — но и здесь он уступил просьбе евреев.

Коэн видит в этом еще одно доказательства того тезиса, что Йешуа не был осужден синедрионом: ибо по еврейскому закону, лица, осужденные Верховным судом на смерть, всегда хоронились отдельно от остальных — на особых, «судейских кладбищах». Тела эти хоронили власти, а не частные лица, и по преступникам запрещалось держать траур. То, что Иосиф похоронил Йешуа у себя на участке, доказывает: по еврейскому закону он не считался (не был) преступником. Факт, что он был казнен римлянами, давал ему право на традиционное погребение по всем еврейским обычаям.

Его мать и Мария Магдалина оплакивали его, и до прихода субботы были приготовлена благовония и масти, его обвили пеленами, купленными тем же Иосифом — словом, он был погребен, «как обычно погребают евреи» (Ин, 19:48).

Последний мазок

Я не буду отнимать время у читателей изложением всех многочисленных версий по сюжету, которые возникали в еврейской среде после того, как в XX веке испарился талмудический запрет на изучение (или даже чтение) христианских источников… Много за эти годы было понаписано всякого любопытствующими неофитами. Возникла, например, гипотеза, что Йешуа являлся на самом деле духовным вождем антиримских повстанцев — «зелотов» (в соответствии с модным общественным пониманием, что национально-освободительная борьба против империи — это хорошо, а восстание угнетенных против угнетателей — еще лучше). Появилась по-своему весьма типичная для нашего путаного времени версия в изданном в последнее время (1999 г.) в Израиле романе «Подлинная история Иисуса из Назарета».

Чувство иронии, видимо, начало пробиваваться в моем тексте — я об этом жалею, потому что автор романа, бывшая москвичка Ада Брун, подлинно заворожена обаянием жизни и духа рабби из Назарета, ей хотелось вернуть этот обаятельный образ своему еврейскому народу. Но для выполнения своей задачи она неизбежно должна была проводить сложные хирургические операции, например, избавить созданный ею образ

а) от Божественного происхождения (оно несомненно не совпадает с иудаистской догматикой)

б) от Божественного Воскресения, оно неизбежно делало бы героя Машиахом (Христом), коего евреи принять не пожелали. (Не только в еврейской среде, но во всем мире в эпоху экуменизма и примирения религиозных общин в Едином Боге, реанимируется эта старинная, скончавшаяся, по видимому, только в 10-м веке традиция так называемого иудео-христианского богословия: эта секта не признавала в Иешуа Богосыновства, но видела в нем величайшего из пророков Божьих. Это, напоминаю, не спасало ее положения в иудаизме: сама идея Иисуса-пророка противоречила иудаистскому догмату, что после гибели Первого Храма пророки в Израиле перестали появляться…).

У Ады Брун персонаж Иешуа выступает в роли идеального существа, его же чудеса и мистические эпизоды Евангелий истолковываются писательницей в духе «реалистической прозы», т. е. под каждое мистическое действо подводится «жизненный», правдоподобный сюжет с характерной для российской современности позывом к оккультным знаниям. В выдумывании реалистических истолкований евангельских событий Ада Брун проявила сюжетную выдумку, хитроумие, приключенческую ловкость. Чудеса Иисуса, например, превращение воды в вино в Кане, объясняются таинственными химическими и т. п. знаниями, полученными во время его занятий в секте Кумранских братьев, а также у египетских жрецов. Уж эти-то все умели, творили чудеса почище современных химиков! Чудо Воскресения объясняется тем, что Иисуса научили умению сохранять жизнь (в коме) древние египетские жрецы. Это уже не Иисус, а «наследник Баллантрэ» (те, кто читал роман Стивенсона, помнят: в финале главного героя, ученика индийских йогов, захоронили, не сумели во время отрыть и когда, наконец, вскрыли могилу через несколько недель, он еще немного дышал… Ну, йоги-то знали побольше, чем мемфисские жрецы, неправда ли, потому у них дышал через недели, а не через три только дня!). Кроме того, ему помог воскреснуть неожиданно подвернувшийся под конец жизни папаша, Понтий Пилат, который каким-то особым видением через 34 года узнал в старой Марии девочку, виденную в молодости один раз… (Это даже более невероятно, чем опознание Демьянюка через 40 лет свидетелями-узниками Треблинки.)

…Мой иронический тон, повторяю, не должен скрывать от читателей подлинных достоинств романа А. Брун. Задача автора, поставленная самой себе, — подменить традиционную евангельски-религиозную мистику современной верой в сверхъестественный потенциал магов и экстрасенсов, конечно, кажется детской и наивной. Лично мне — проще и естественнее поверить, что распятый воскрес по Воле Божьей, чем в его исцеление а-ля Конго или Кашпировский… Но тем не менее, в книге есть бесспорные удачи — когда А. Брун не пытается толковать мистику в манере немного свихнувшейся на экстрасенсорике и оккультизме москвички, а работает как профессионал, как обычный писатель. Тогда интересно выстраивается логика развития образа Иешуа и других героев, например, описание процесса созидания учителем-рабби группы учеников, «подбора кадров» харизматическим лидером… Неожиданно и по-настоящему волнует Иисус, когда он, человек Духа, чувствует непостоянство последователей, каприз масс, их стремление навязать лидеру волю, свое видение ситуации — узкое, своекорыстное, сегодняшнее. И вполне объяснимо разочарование иудеев во вчерашнем герое как в «изменнике» (он действительно изменил их мелкому и пошлому поиску восстания), его добровольный уход в смерть — потому что обыденное существование во главе жаждущей бунта и резни черни чревато для него изменой сверхзадаче. Смерть (и задуманное воскресение) как способ ухода от пошлости, от суетности, от исторической к вечной задаче — это неплохо написано.

Интересно решен в романе и образ Иуды, рабски преданного харизматическому вождю, слепо выполняющему любую его волю и готового ради Господина отдать в залог все, что имеет — включая честь. Господа же (даже этот Господин!) подобными слугами дорожат менее, чем верными собаками. …

* * *

Другой израильский автор, Моше Яновер, в «Неоконченной книге», изданной в 1998 г., коснулся одного из евангельских сюжетов — истории Иуды Искариота («из Кириата»?). Один из самых таинственных и нелогичных эпизодов в Евангелиях: зачем Иуда предал Учителя прямо на глазах у толпы, зачем полученную плату вернул обратно нанимателям, почему, если уж он такой предатель — сам осудил себя и повесился, кажется, даже раньше, чем погиб Учитель?

Яновер заново перечел многие источники и нашел несколько любопытных противоречий. Например, кому приходило в голову — сколько это денег реально — тридцать серебренников, тридцать шекелей серебра? Оказалось, в Евангелии от Иоанна (12:5) сказано: во времена Иисуса фунт мирра стоил 300 динариев. Если пересчитать на шекели, сумма составляла примерно 70 шекелей. Значит, Иуда получил за предательство Иисуса цену примерно 150 грамм ароматической смолы?

Автор обращает внимание читателей на нелогичность поведения Иуды именно с позиции предателя. Зачем предателю появляться перед апостолами прямо в команде римских и храмовых солдат? Что, он не мог спрятаться у укрытии в саду и указать убежище товарищей издали, как положено делать любому тайному доносчику? И зачем вылезать с поцелуем — разве не естественней было описать римлянам искомое лицо, тем паче, что Иисус считался проповедником весьма известным в городе? Да и вообще — зачем он отправился с доносом прямиком с Тайной вечери, т. е. на глазах у всей команды товарищей?

А что если, неожиданно предполагает автор, перед нами классический пример маневра «органов» — попытка замарать невинного человека, чтобы отвести подозрения от подлинного агента? Если Иуда был внезапно арестован римлянами, когда он с Тайной Вечери ушел, как все думали, за продуктами для встречи Песаха, а потом ему сунули деньги, привели насильно на место ареста и показали апостолам, чтоб бросить на него подозрения и отвести их от кого-то другого? Он кинулся к Учителю с поцелуем, чтоб предупредить его — но не успел. Или — ему не поверили? Апостолы были люди простые, рыбаки, где уж им было разобраться в хитросплетениях тайных служб… Что если перед нами — описание удачной операции по сокрытию подлинного источника полицейской информации?

Никогда ничего подобного я не читал. И, по крайней мере, — интересно.

* * *

В финале нужно вкратце охарактеризовать особенности моего собственного подхода к теме.

Евангельские (как и библейские) сюжеты часто нелогичны и неправдоподобны. Это помогает «библейским критикам» (включая в эту команду и самого Х. Коэна) подвергать остроумному и тонкому осмеянию многие из рассказов современников. И все же, после того, как, согласно информации, взятой из легенд Танаха (Библии), заново открыли Вавилон и Ниневию, обнаружили манну небесную и неопалимую купину и прочее, и прочее, использование чистых инструментов логики (все эти «несомненно», «само собой разумеется», «ясно, что» и тому подобные переходы в суждениях спциалистов о евангельских текстах) стало много более проблематичным… Выяснилось, что как раз нелогичность может свидетельствовать о подлинности события: когда люди выдумывают, то они стараются выстроить выдумку последовательно, чтоб внешне соблюдались общепринятые законы построения мысли и игры воображения, а вот в подлинном происшествии, пересказанном с максимально доступной точностью, вылезает как раз постоянная нелогичность и парадоксальность жизни: она-то вовсе не обязана считаться с правилами, что приняли некогда эллины для удобства нашего процесса мышления…

Попробую я, гуманитарий, для обоснования этой идеи спрятаться за рассуждения знакомого представителя точных наук.

Профессор экспериментальной физики (одновременно и редактор израильского журнала «22») А. Воронель так публично высказался об особенностях «еврейского мышления». Признав де-факто тезис Ленарда и прочих нацистов от науки об особенностях, как они выражались, «еврейского подхода к науке», Воронель попробовал этот особый подход сформулировать: «Если уж характеризовать еврейское мышление в целом, следует отметить его постоянную замутненность эмоциональным элементом, повышенный реализм, заставляющий сбиваться с формального уровня на семантический, заставляющий больше ценить содержательный результат, хотя бы логически необоснованный, чем эстетику правильного построения… Теории Н. Бора и М. Борна, К. Маркса и З. Фрейда, А. Эйнштейна и Н. Винера с точки зрения логических обоснований отнюдь небезупречны. На хорошо знакомом нам материале советской науки мы видим, как проигрывают в логической завершенности идеи Л. Ландау на фоне идей Н. Боголюбова и как настолько же они выигрывают, применяемые к физической реальности…

Однозначность логики, которая есть лишь результат сооглашения между людьми, вовсе не обязательна для природы, которая ничего не знает о наших соглашениях». Физик далее предположил, что определенные методы, возникшие в науке, в искусстве, вообще в подходе к жизни в ХХ веке, были связаны как раз с преодолением аналитического подхода, созданного греками для постижения моделей мира, с проникновением синтетического, монистического начала, которое свойственно иудаизму и порожденному им христианству. «Современного типа единство, несомненно, ближе к библейской спонтанности и парадоксализму, определяюшему динамику процессов, чем гомеровская пластическая гармония» (65).

Последствия

Кстати, даже чисто логически выкладки «библеистов» весьма уязвимы.

Например, мне легко поверить в парадоксальную и внешне вроде бы ничем не подтвержденную гипотезу Х. Коэна, что Синедрион собрался не убивать Йешуа, а спасать его! Потому что по-человечески главная выгода Синедриона заключалась не в его гибели, а совсем в другом: в его отречении. Мне легко поверить, что Пилат заранее договорился с евреями, что приведут они к нему раскаявшегося диссидента, готового отречься, а он, подвергнув его бичеванию, отпустит (кажется, сегодня это называют «условной мерой наказания»?). Отсюда нелогичные «выходы» прокуратора из зала претория, что весьма трудно понять юристу Х. Коэну (с какой стати, когда и где судья выходит из зала суда совещаться со свидетелями?). Запланированный процесс вдруг «сорвался с нарезки», и Пилат мог выйти, чтоб выразить свое мнение бездарным местным «органам», сорвавшим ему дело.

Зато мне трудно (почти невозможно, говоря по совести) поверить в другую, логически как раз безупречную гипотезу Коэна, что евангелисты обвинили в убийстве Йешуа евреев, чтобы смягчить римское общественное мнение против их, христианской общины. Хотя бы потому трудно, что в этом варианте подобный антиеврейский настрой сохранялся бы на протяжении всего текста Нового завета. У составителей и редакторов хватило бы ума подогнать одни части к другим, тем паче, что отредактировать в нужном духе остальные части («Деяния», послания и пр.) было бы легче, чем сами Евангелия. Но как раз эти части пронизаны духом уважения и страстной заинтересованности в еврейском присутствии в общине. Не раз дается следующее толкование поведения евреев в дни казни Йешуа: они «свершили это по неведению», «не знали Его» («Деяния», 13: 27), провозглашается вера в «спасение всего Израиля» («К римлянам» 11, 26).

И главное…

В Евангелии от Луки приводятся последние слова Йешуа перед распятием: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят» (Лк, 23: 34). Если бы Евангелия редактировались в предполагаемом Х. Коэном духе, эти слова не сохранилось бы. Они остались только потому, что были сказаны на самом деле, и у авторов-составителей не поднялась рука вычеркнуть последнее слово их Учителя. Но это значит — даже те евреи, что предали рабби в руки Пилата и помогали его осудить, были прощены единственной в мире инстанцией, которая имеет право прощать.

Прощены жертвой.

И прощены ею в тот самый момент, когда свершали свое преступление.

Как выразился Х. Коэн в присущих ему юридических терминах: Иисус признал свершившееся с ним не судебным преступлением, но судебной ошибкой.

* * *

Историческая судьба покарала все стороны, участвовавшие в том процессе.

Через 40 лет после гибели Йешуа легионеры сожгли и Храм, и Иерусалим. На Арке Большого цирка была выбита торжествующая надпись: «Сенат и народ римский императору Титу Цезарю, сыну Божественного Веспасиана Августа, великому понтифику, облеченному власть народного трибуна в десятый раз, консулу в восьмой раз, триумфатору в семнадцатый раз, отцу отечества, своему принцепсу — за то, что по наставлению и совету отца покорил народ иудеев, а город Иерусалим, на который до него все вожди, все цари, все народы тщетно устремлялись или вовсе не нападали — он разрушил».

Еще через сто лет, после второго восстания, евреи лишились родины…

Теологически христианская община восприняла это как кару небес — за грех убийства Учителя, Сына Божия. «Кровь Иисуса на их голове как кровь Авеля пала на голову Каина, и стал Каин „изгнанником и скитальцем на земле“» (Бытие, 4:12). (Теологически тем же «примером Каина» оправдывалось невозможность уничтожения евреев: «Господь превратил Каина в странника и беглеца в сем мире и оклеймил его чело, чтоб каждый, кто опознает его, не убил бы его. Также и евреи, против которых вопиет кровь Христа. Хотя они и достойны смерти, но как скитальцы должны они оставаться на земле, пока лицо их не исполнится стыда и пока они не будут просить имени Господа Иисуса Христа», — формулировал церковную позицию папа Иннокентий III. (63)

Но евреи упорствовали в верности Закону, это вызывало возмущение в христианском мире, доводившее его до истерик, родственных, как видится мне сегодня, психическим отклонениям. Последователи Христа пренебрегали не только текстами Евангелий и решениями первых соборов, они презирали самые элементарные доводы рассудка. Апокрифические рукописи первых веков обвиняли евреев в фантастических деяниях: тот римский сотник, что, увидев Иисуса на кресте, сказал «Истинно, человек этот был праведник» (Лк 23:47), был обезглавлен в Риме. Обезглавлен… Пилатом. Но Пилата подкупили для этого… евреи. И отрубленную голову они же доставили в Иерусалим на показ.

Евреи сожгли Марию. Да-да, Богоматерь. И в море утопили Марфу и брата ее Лазаря, а Шимона Киринеянина, помогшего Йешуа нести крест… распяли!

Что бы ни происходило в мире, во всем оказывались виноваты евреи — в чуме и холере, в отравлении колодцев (из которых они сами брали воду) и полей (овощи с которых сами ели), даже в землетрясениях…

Но наказание христиан было по-своему не менее горшим, чем еврейское.

Учение рабби из Нацерета о всеобщей любви оказалось непосильным для слабых духом и сердцами его последователей. Оно вообще, возможно, и не по силам обычному грешному человеку… Недаром христиане постоянно ждали конца света, верили, что придет Бог и дарует им освобождение от великой свободы выбрать добро, которую Йешуа им завещал. Если евреев судьба карала поражениями и изгнаниями, то христиан — гордостью побед и самоуверенностью хозяев мира. Дух смирения и правды, дух непротивления злу насилием, но только любовью отлетел от христианства. Оно превращалось в официальную религию, по духу подобную римской или саддукейской ереси. (Амос Оз недавно рассуждал: «Как бы посмотрел рабби Иисус на своего наместника на земле, расхаживающего по местам его проповеди в позолоченной ризе и сопровождаемого толпой охранников»). Лишь изредка воскресали проповеди первоучителя в «нежизненных» речах Блеза Паскаля или Нила Сорского, Франсуа из Ассиза или графа Льва Толстого, и вообще — индийца Ганди и афро-американца Кинга.

 

Кто же убил Йешуа из Нацерета на суде Пилата? — спросим мы под конец сами.

Он мог спастись: евреи, как полагает Х. Коэн, «обрабатывали» его в поисках пути к спасению. Надо было — всего лишь, всего лишь — отречься от себя…

Понимаю, что говорю об основателе мировой религии, сыгравшей великую роль в преображении всего человечества. Через него оно пришло к Единобожию. И он сам признан своими почитателями одной из Божественной ипостасей, и я, возможно, оскорбляю их, размышляя о судьбе этого человека в непривычном для них бытовом стиле и на обычные житейские темы. Какая тактика на следствии, какие показания свидетелей, какие отношения с разными «органами»…

Но на самом деле — только он сам казнил самого себя. Ибо великий человек действительно был преступным деятелем с позиции действовавшей тогда юридической процедуры. Ему надо было не признавать, что он Царь, что Царство его не от мира сего, а есть Царство Истины. Хаим Коэн как юрист в этом прав, когда пишет:

«Он был приговорен к распятию исключительно из-за своего признания в виновности. Таким образом, распятие Иисуса следует считать не судебным убийством, а приведением в исполнение законного приговора. Позиция, занятая на суде Иисусом, — пишет адвокат, — была самоубийственной». И добавляет поразительную фразу профессионала: «Об этом можно только сожалеть» (66).

То есть адвокат рекомендовал бы ему какие-то маневры…

Я же как человек неюридический исполнен восхищения перед такой современной историей, которую для вас изложил. Восхищением перед верностью древнего диссидента своему предназначению, отказом купить себе жизнь и даже свободу лживым покаянием — отказом борца, что изначально неспособен на сломанность, на измену судьбе.

Такие личности меняют течение мира. А их награда — не в этом мире. Она в его словах: «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить… Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах» (Мф 5: 10–12).