Авторизация

Одинокий верующий человек

Одинокий верующий человек

Рабби Йосефа Дов а-Леви Соловейчика

 

 

I.

Целью этой статьи не является обсуждение древней проблемы веры и разума. Я не намерен заниматься здесь теорией, но хочу обратить внимание на условия, в которых живет верующий реально существующий человек - среди сложного переплетения тревог и надежд, интересов и нужд, радостей и печалей. Таким образом то, что я хочу сказать, проистекает не из философской диалектики, отвлеченных гипотез или объективных беспристрастных наблюдений, а из конкретных обстоятельств и переживаний, выпавших на мою долю. Термин "лекция" здесь не подходит. Речь идет о личной дилемме. Вместо того, чтобы вести беседу в плане теологическом, наставительным тоном, с четким и обдуманным построением фраз, я, нерешительно и запинаясь, буду исповедоваться перед вами, делясь с вами тревогами, тем, что беспокоит меня больше всего и нередко перерастает в сознание кризиса.

Я не претендую дать решение проблемы. Я не намерен предложить новый способ того, как исправить положение, которое я опишу ниже, ибо я не верю, что оно поддается исправлению.
Религиозному переживанию верующего присущи внутренние конфликты и противоречия, он мечется между двумя полюсами, между восторженной приверженностью Богу и отчаянием, когда он чувствует, что покинут Богом, он страдает из-за непримиримого противоречия между сознанием собственною достоинства и самоотрицанием. Не из легких была его роль со дней нашего праотца Авраама и нашего учителя Моше. С моей стороны было бы претенциозной дерзостью подменить религиозное переживание, полное противоречий и мук, жизнью счастливой и гармонической, в то время как великие мужи веры в Писании проявляли героизм в этой полной испытаний и трагизма жизни.

Все, чего мне хотелось бы, это послушаться совета Элиу бен-Берах'эля: "Буду говорить, и станет легче мне" (Иов 32,20). Ибо произнесенному слову свойственно утишать волнения сердца, а исповедь несет успокоение страдающей душе.

II.

1. Природу дилеммы можно выразить в двух словах: я одинок. Однако замечу, что, говоря: "Я одинок", я не имею в виду, что я живу один. Слава Богу, я пользуюсь любовью и дружбой многих. Я встречаюсь с людьми, беседую с ними, наставляю, спорю, утверждаю. Меня окружают друзья и знакомые. Но в то же время товарищество и дружба не в состоянии избавить меня от мучительного переживания одиночества, сопровождающего меня неотступно. Я одинок, потому что порой чувствую себя отстраненным и покинутым даже самыми близкими друзьями, а слова псалмопевца (Пс. 27, 10) : "Отец и мать покинули меня" кажутся мне жалобным воркованием горлицы. Это странное, даже абсурдное переживание, вызывающее резкую боль и изнурение, но также и возбуждающее, очищающее. Я в отчаянии, потому что одинок. - я разочарован. С другой стороны, я чувствую в себе новые силы, потому что такое переживание одиночества побуждает меня безраздельно посвятить себя служению Превечному. В моем одиночестве, которое есть "опустошение и осмеяние", во мне крепнет сознание того, что - перефразируя сказанное Плотином о молитве - служение, к которому я. человек одинокий, призван, угодно Господу, пребывающему в бесконечном и святом одиночестве.

Но почему меня окружает это чувство одиночества и того, что я нежелателен и не нужен? Не есть ли это киркегоров онтологический страх, проистекающий из сознания, что небытие угрожает моему существованию? Или же чувство одиночества вызвано личными потрясениями, тревогами и разочарованиями'' Или, возможно, оно порождено настроением, характерным для западного человека, который становится чужим самому себе, порождено тем состоянием, которое так знакомо нам, людям западного мира.

Мне думается, что хотя доля истины есть в каждом из этих трех объяснений, истинную основную причину чувства одиночества, от которою я не могу освободиться, следует искать в другой сфере, а именно в самом религиозном переживании. Я одинок потому, что я, незаметный и несовершенный, являюсь человеком верующим, для которого существовать значит верить и который заменил разум (cogito) верой (credo), согласно известному высказыванию Декарта. По всей вероятности, как верующий я должен испытать чувство одиночества, отличающееся сложной природой. В нем слились все элементы, органически сплетенные в вере и определяющие метафизическую неизменную миссию верующего, а также то, что вне веры, проистекающее из общественно-исторического состояния, постоянно изменяющегося. С одной стороны, с давних времен верующий пребывает в одиночестве и никогда не удавалось ему уклониться от своего предназначения, в котором "объективного" сознания больше, чем субъективного чувства. С другой стороны, нельзя отрицать, что это сознание проявляется по-разному, используя все возможности эмоциональной жизни в потоке культурно-исторических перемен. Поэтому я намерен рассмотреть это явление в двух планах: в плане онтологическом, где оно выступает как коренное сознание, и в плане историческом, где сердце, взволнованное и потрясенное столкновениями с социальными и культурными силами, просеивает это сознание через переживания болезненные и гнетущие.

Мне хотелось бы остановиться главным образом на втором плане. Ибо прежде всего меня интересует современный верующий человек, одинокий по-своему из-за своего особого положения в пашем светском обществе. Какой бы древней и освященной временем ни была взаимосвязь между верой и одиночеством, а она берет вое начало в давнем завете с Израилем, все же наш современник-верующий переживает кризис наиболее тяжелый и мучительный.

В чем заключаются страдания нашего современника-верующего?

Он видит себя чужим в современном обществе, для которого характерны техническая направленность, эгоцентризм, самовлюбленность, граничащая с поклонением самому себе, - это общество стремится к беспредельной славе и бесконечным победам, рвется ввысь, к далеким галактикам и видит в существующем реальном мире единственное проявление действительности. Человек верующий, живущий согласно Торе, не отличающейся техническим потенциалом, и по закону, который невозможно проверить в лаборатории, человек, верующий в наступление грядущих дней, срок которого научным способом не определить даже ори помощи самых сложных математических расчетов, - что может такой человек сказать обществу функциональному и утилитарному, светскому, в котором практические аргументы разума давно уже вытеснили доводы сердца?
Чтобы дать ясную картину, нужно уточнить несколько моментов. Меня никогда серьезно не тревожила проблема описания миро творения в Торе в сравнении с научным описанием процесса эволюции, как в космическом, так и в органическом плане, меня не тревожило также противоречие между механистической концепцией человеческою разума и духовным подходом Писания к человеку. Я не испытывал замешательства из-за невозможности соединить тайну Божественною откровения с рамками исторического эмпиризма. Более того, меня не беспокоили теории критики Писания, отрицающие принципы, на которые опирается святость и целостность Писания. Однако, хотя теоретические противоречия никогда не были для меня источником мучений, я не мог избавиться от неприятного чувства, что практическая миссия верующего в современном обществе тяжела и даже парадоксальна.

Итак, целью этой статьи является попытка определить дилемму, стоящую перед верующим, нашим современником. Как об этом уже говорилось выше, определяя дилемму, мы не рассчитываем найти ее решение, потому что она неразрешима. И все же в определении как таковом содержится элемент знания, которое, как я надеюсь, приведет к более ясному пониманию самих себя и наших обязанностей. Знание в целом и самосознание в частности приобретается не только посредством нахождения логических ответов, но также и посредством формулировки логических вопросов, даже тогда, когда на них ответа нет. Человеческий разум проявляем интерес к исследованию неразрешимого противоречия что приводит к интеллектуальному отчаянию и смирению в не меньшей мере, чем он заинтересован в истинном и объективном решении сложной проблемы, которое вызывает радость и укрепляет интеллектуальную решительность и смелость.

Прежде чем приступить к анализу, нужно определить, в каких рамках мы будем описывать нашу проблему, в рамках психолого-эмпирических или теологических. Со мной, по-видимому, согласятся, что у нас нет здесь выбора, ибо для человека верующего самосознание может означать лишь одно: познать свое место и роль среди событий и явлений, происходящих по воле Пресвятою. Который повелел, чтобы из бесконечности явилось ограниченное и появилась вселенная, включая человека. Этот вид самосознания не всегда приятен и удобен. Более тою. порой он может выразиться в болезненной оценке трудностей, с которыми сталкивается верующий, запутавшийся в чаще своей парадоксальной судьбы. Ибо сознание в двух планах, объективно-естественном и субъективно-личном, не всегда является радостным. Однако, такая возможность не должна нас останавливать.

Прежде чем продолжить, хочу предупредить о следующем. То. что я скажу, следует рассматривать в качестве скромной попытки верующего в постижении им и его чувствами современных теолого-философских категорий. Объяснения мои субъективны и не претендуют быть ясной галахической философией. Если читатели найдут мои объяснения близкими их мыслям и чувствам, это будет моей наградой. Но я не обижусь, если мои мысли не найдут отклика в сердцах читателей.

2. Известно, что Тора передает два описания сотворения человека. Мы знакомы также с выдвинутой критиками Писания теорией, которая объясняет это существованием двух традиций и двух разных источников. Разумеется, безоговорочно признавая единство, целостность и Божественный характер Писания, мы отвергаем это предположение, которое, как и многие другие теории критики Писания, опирается на литературные мерила оценки, введенные современным человеком и полностью игнорирующие единственное в своем роде содержание, воспринимаемое чувствами и разумом. Действительно, два описания сотворения человека значительно отличаются друг от друга. Не критиками Писания обнаружено это различие и несоответствие. Оно было известно нашим мудрецам (см. Б'рахот 61,1; К'тубот 8,1; Рамбан к Бытие 2,7; Кузари 4). Однако, объяснение следует искать не в якобы существующей двойственности традиции, а в двойственности человека. Мы сталкиваемся не с мнимым противоречием двух вариантов, а с истинным противоречием, заложенным в человеческой природе. Два описания занимаются двумя "человеками", двумя Адамами. двумя отцами человечества, двумя человеческими типами, двумя представителями человечества, и не удивительно. что они отличаются друг от друга. Обратимся теперь к двум описаниям.

В первой главе кн. Бытие читаем: "И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божьему сотворил ею, мужчиной и женщиной сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и овладейте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле".

Во второй главе кн. Бытие описание отличается от приведенного выше: "И создал Господь Бот человека и праха земного и вдохнул в ноздри ею дыхание жизни, и стал человек живою душой. И посадил Господь Бот сад в Эдене с востока... И взял Господь Бог человека, и поместил ею в саду Эденском, чтобы возделывал его и охранял его".

Хочу указать теперь на четыре основных расхождения в двух этих описаниях:

1) В первой главе сказано, что человек сотворен по образу Божьему, но ничего не скачано о том, как было создано ею тело. Во втором описании сказано, что тело человека было создано из праха земною и что Превечный вдохнул в его ноздри дыхание жизни.

2) Первому Адаму Превечный повелел: "Наполняйте землю и овладейте ею". Второму Адаму повелено обрабатывать и охранять сад: "Чтобы возделывал его и охранял его".

3) В первом случае сказано, что мужчина и женщина были сотворены вместе, второй Адам сотворен один, Хава появляется потом в качестве "подспоры".

4) И, наконец, расхождение, которым охотно занимается критика Писания: в первом случае сказано: "Бог", а во втором - “Господь Бог”.

3. Опишем этих двух людей - первого Адама и второго Адама - в плане типологическом.

Несомненно, понятие "образ Божий" в первом описании сотворения человека относится к Боговдохновенному таланту человека-творца. Человек как бы уподобляется Богу в своем стремлении и способности быть творцом. Первый Адам, сотворенный по образу Божьему, отличался могучей устремленностью к творческой деятельности и неисчерпаемыми силами для достижения цели, при этом силой наиболее значительной является человеческий разум, способный устоять против внешнего мира и подвергать исследованию его сложные действия (см. Рамбам, Йесодей а-Тора 4,8-9; Море-невухим 1. 1). По беспредельной милости Своей Превечный наделил человека многочисленными интеллектуальными свойствами и познавательными способностями в подходе к действительности. Но в то же время, благословляя первого Адама и повелевая ему подчинить себе природу, Превечный указал ему на практические стороны интеллекта, посредством которых человек может осуществлять контроль над природой. Другие интеллектуальные исследования - как. например, метафизические или аксиолого-качественные - какими бы глубокими они ни были, не могут дать человеку возможности господствовать над окружающей средой. Греки, отличившиеся в области философского познания, не достигли того же уровня профессионализма в технологии. Современная наука одержала победу в столкновении с природой, пожертвовав качественно-метафизическим теоретизированием ради создания функциональной модели действительности и подменив вопрос качества вопросом количества. Итак, первого Адама интересует одна сторона действительности, и он задает лишь один вопрос: "Как действует вселенная?" Он не спрашивает: "Почему действует вселенная?", не ищет ответа на вопрос "В чем сущность вселенной?". Любознательность его ограничена вопросом о способе действия. По правде говоря, даже это "как" является ограниченным. Первого Адама интересует не вопрос как таковой, а его практическое значение. Он задает не метафизический, а практический, технический вопрос. Вернее, речь идет не о постижении действия вселенной как таковой, а о возможности воспроизведения космической динамики благодаря использованию математических средств, которые человек создает путем выдвижения гипотез и творческого мышления. Первый Адам движим не желанием исследовать и понять, а стремлением улучшить свое положение по отношению к окружающей среде. Первый Адам живет одним стремлением: подчинить себе основные силы природы, поставить их на службу себе. Этот практический интерес вызывает в нем желание раскрыть тайны природы. С точки зрения цели, намерения, плана и системы он утилитарист.

4. Какова цель первого Адама? К чему он стремится беспрестанно, не щадя сил? Совершенно очевидно, что у него одна цель, которую перед ним поставил Превечный: быть "человеком", быть самим собой. Первый Адам хочет быть человеком, обнаружить свою подлинность, связанную с его человеческой сущностью. Каким видит себя Адам? Он применяет к самому себе простую формулу, которую мы находим в восьмом псалме, где говорится об особом положении человека в природе: "И Ты умалил его немногим перед ангелами, и славой и величием увенчал его"*.

--------------------
* Слово “кавод" имеет два значения: 1) величие, как в выражении "Его царское величие”, 2) честь, как в выражении "людская честь, человеческое достоинство". Честь - это мерило оценки личности. Согласно Закону, люди презренные не принимаются в качестве свидетелей. Это характерно для алахического похода к человеку, утратившему чувство собственного достоинства. Хочу также отметить, что принцип человеческого достоинства оттесняет даже некоторые алахические установления. См. Б'рахат 19, 2; Рамбан к Левит 19, 1.
--------------------

Человек - создание почтенное, достойное уважения, а быть человеком значит жить с достоинством. Однако, это уравнение с двумя неизвестными нуждается в дополнительном Чточнении. Мы должны ответить на вопрос: что такое честь, достоинство и как это обрести? Ответ также находим у псалмопевца, который видит в человеке не только существо достойное уважения, но также и существо величественное, славное, и он определяет сущность славы человеческой словами предельно ясными:

"Ты сделал его властелином над творениями рук Твоих, все положил к ногам его" (Псалмы 8,7).

Иначе говоря, псалмопевец видит величие и честь человека в его способности властвовать над окружающей средой. Человек обретает достоинство посредством славы и величественного положения по отношению к окружающей среде.

Существование дикаря бесславно, недостойно, потому что оно беспомощно. Человеческое существование достойно, потому что ему присущи слава, величие и могущество. Отсюда следует, что достоинство недостижимо до тех пор, пока человек не поднимется над сосуществованием с природой, пока он не перейдет от жизни неосмысленной и беспомощной к жизни разумной, заранее запланированной и полной величия. Для разъяснения двойной формулы "человеческая природа = чести, достоинству, а честь = славе, величию" необходимо отметить следующее. Нет достоинства без ответственности, а нести ответственность можно при условии, что человек способен исполнить связанные с этим обязательства. Лишь тогда, когда человек поднимается на ступень свободы действия и творческой деятельности разума, он начинает осуществлять почетную миссию ответственности, возложенную на него Творцом. Человеческое достоинство, находящее выражение в сознании человека, что он несет ответственность и способен выполнить возложенную на него задачу, недостижимо до тех пор, пока человек не подчинит себе окружающую среду. Ибо жизнь, подвластная неодушевленным элементарным силам, есть жизнь без ответственности, и поэтому она лишена достоинства (см. Рамбан к Бытие 1, 24). Человек, не умевший бороться с болезнями и погибавший от чумы и лихорадки, униженный и беспомощный, не мог претендовать на достоинство. Только человек, строящий больницы, открывающий новые методы лечения и спасающий человеческую жизнь, достоинством наделен.

Человек в семнадцатом или восемнадцатом веке вынужден был от Бостона до Нью-Йорка добираться в течение дней, он был в меньшей мере наделен достоинством, чем наш современник, который в полночь поднимается на борт самолета в аэропорту Нью-Йорка, а через несколько часов ходит уже по улицам Лондона*.

--------------------
* Разумеется, это относится к первому Адаму как представителю коллективного человеческого технологического гения, а не к отдельному члену человеческого рода.
--------------------

Дикарь беспомощен и поэтому лишен достоинства. Цивилизованный человек достиг некоторой власти над природой и в известном смысле стал властелином природы, тем самым он обрел достоинство. Власть позволяет ему действовать в соответствии с его обязанностями.

Итак, первый человек энергичен, смел и стремится к победе. Его девиз - успех, победа над силами природы. Он занимается творческим трудом, стремясь уподобиться своему Творцу (imitatio Dei). Наиболее характерным воплощением первого Адама является ученый-математик, который уводит нас от всей совокупности ощутимого, от цвета и звука, от осязаемого и обоняемого, то есть от воспринимаемого человеческими чувствами, и переносит нас в формальный относительный мир мыслительных конструкций, который суть плод "произвольных" гипотез, утверждений и доказательств. Этот мир, сотканный из процессов человеческого мышления, действует с удивительной точностью и существует параллельно с действиями многообразного ощутимого нами мира. Современный ученый не пытается объяснить природу. Он только создает ее дубликат. Во всем величии и великолепии он создает свой собственный мир, и каким-то удивительным и непостижимым образом ему удается осуществлять контроль над окружающей средой, манипулируя созданными им математическими конструкциями.

Первый Адам не является исключительно творцом-теоретиком. Он также творец-эстет. Разумом своим он формирует идеи, а в сердце своем он создает прекрасное. Он получает удовольствие как от интеллектуального, так и от эстетического творчества и гордится им. Он проявляет творческие силы также и в сфере закона: он устанавливает для себя законы и определяет нормы поведения, потому что достойное существование есть упорядоченное. Анархия и достоинство исключают друг друга. Первого Адама привлекает этот мир, он склоняется к ограниченному, сосредоточен на прекрасном. Первый Адам неизменно является эстетом, занимаясь проблемами интеллектуальными или этическими. Не идея добра, а идея прекрасного воздействует на его сознание. Разум его стремится не к истине, а к приятному и полезному, находящемуся в сфере эстетики, но не в области логики и этики*.

--------------------
* Рамбам истолковывает "грехопадение человека" как измену интеллектуальному и нравственному ради эстетического. "Древо познания добра и зла" Рамбам понимает как древо познания приятного и неприятного.
--------------------

Действуя таким образом, первый Адам хочет выполнить миссию, возложенную на него Творцом, Который на рассвете таинственного шестого дня творения обратился к человеку и повелел ему: "И наполняйте землю, и овладейте ею". Бог пожелал, чтобы история первого Адама стала великой сагой об освобождении человека-раба, который постепенно превращается в человека-господина. Преследуя эту цель, движимый стремлением, которому он не может сопротивляться, первый Адам преодолевает ограниченность вероятного и благоразумного и выходит на бескрайние просторы неограниченной вселенной. Жажда простора, какой бы безрассудно смелой и фантастической она ни была, является легитимной. Человек, устремляющийся к далеким звездам, действует в соответствии со своей природой, созданной и направляемой по воле Творца. В этом проявляется покорность, а не бунт против Бога. Итак, мы пришли к тройной формуле: человеческая природа = достоинство = ответственность = величие.

III.

1. Второй Адам, подобно первому, с интересом всматривается в космос. Интеллектуальная любознательность побуждает обоих собраться с духом и обратиться к великой тайне бытия. Однако, в то время как первый Адам стремится к силе и власти и поэтому задает функциональный вопрос: "Как?", второй Адам простых функциональных вопросов не задает, а интересуется метафизическими аспектами. Он желает знать: Почему? Что это? Как это?

1) Почему сотворен мир? Почему человек сталкивается с этой гигантской и беспристрастной системой предметов и событий?

2) Каково назначение всего этого? Какая идея заложена в органической и неорганической материи, и что означает великий зов, который доносится до меня откуда-то из-за пределов вселенной, а также из моей собственной таинственной души?

3) Кто неотступно следит за мной, независимо от моего желания или нежелания, и исчезает в бесконечности в то самое мгновение, когда я хочу встретиться с этим святым "Он", грозным и сокрытым? Кто есть Он, внушающий Адаму одновременно страх и счастье, смирение и сознание собственного величия? Кто есть Он, Которому Адам беспредельно предан и от Которого он бежит в страхе и трепете? Кто есть Он, неудержимо привлекающий к Себе сердце человека и в то же время решительно отталкивающий его? Кто есть Он, в Котором Адам видит великую грозную тайну, но также и первоначальную, самую ясную и понятную истину?

Кто есть Он. Которого мы одновременно знаем как Бога сокрытого и как Бога, открывающего Себя? Кто есть Он? Адам чувствует, как Он вдыхает жизнь и поддерживает жизнь, но при этом Он неизмеримо далек от всего?

В поисках ответа на этот тройной вопрос, второй Адам не пользуется функциональным методом, применяемым первым Адамом. Он не создает своего собственного мира. Вместо этого он хочет понять существующий и действующий мир, в который он введен. Поэтому он не прибегает к математизации явлений и концептуализации вещей. Он видит Вселенную в ее красочности, великолепии и величии и изучает ее с детской непосредственностью, со страхом и восторгом, свойственными ребенку, который ищет необычное и чудесное во всякой вещи и во всяком обычном явлении. В отличие от первого Адама, который относится к миру динамично и творчески, превращая данные чувств в мыслительные конструкции, второй Адам рецептивен в своем подходе и видит мир таким, какой он есть. Он ищет образ Божии не в математической формуле или законе природы, а в каждом луче, в каждом ростке и цветке, в легком порыве утреннего ветра и в тишине звездной ночи.Иначе говоря, второй Адам исследует не абстрактный научный мир, а непреодолимо прекрасный качественный мир, в котором у него есть тесная связь с Богом. Под метафорой, говорящей о том, что Бог вдохнул в человека дух жизни, в первую очередь следует понимать поглощенность человека Божественным, его истинное и живое переживание Божественного, а не Божественный потенциал или дар в человеке, определяемый как "подобие Божье"*.

--------------------
* См. Рамбан к Бытие 1,1: И сказано, что Он вдохнул в ноздри его дыхание жизни, чтобы дать знать, что оно в нем не от основ... и не от некоего отдельно существующего разума происходит, но является духом великого Господа.
--------------------

Второй Адам живет в преданности Богу. Экзистенциальное переживание "я" переплетено с сознанием связи с "Основой действительности", чьи следы он обнаруживает на извилистых путях мироздания.

2. Я уже говорил, что обоих Адамов в равной мере волнует тайна бытия, но различны их методы, когда они не щадя сил стараются найти путь к познанию этой тайны. Однако следует отметить, что общим является не только этиологический импульс и порыв, но также и цель и мотивация. Оба Адама хотят быть "человеками", то есть быть верными самим себе, быть тем, чем им повелел быть Бог. Совершенно очевидно, что они не могут стремиться к другому, потому что, как я уже отмечал, это их стремление лежит в основе всех человеческих порывов и находится в соответствии с Божественным замыслом творения, а всякая попытка человека заменить это стремление другим, будет резко противоречить воле Бога, которая заложена в природе человеческой. Итак, несоответствие методов вызвано не наличием разных целей, а различными толкованиями и пониманиями на пути к достижению общей цели. Оба Адама не соглашаются друг с другом в интерпретации этой цели. Идея "человечности", великое побуждение к действию, объясняется ими с разных точек зрения.

Первый Адам хочет освободиться от естественного замкнутого и неосмысленного существования, став существом с достоинством и величественным, способным властвовать над окружающей средой. В отличие от него второй Адам видит свою обособленность от природы и экзистенциальную неповторимость не в достоинстве, почете и величии, а в чем-то другом. По его мнению, иной образ жизни, посредством которого человек может найти самого себя, а это не всегда идентично с достоинством, но связано с избавлением. Нередко жизнь человека полна величия и власти, но все же он не удостаивается избавления. Космонавт-атеист, облетевший вокруг земли и сообщивший тем, кто его послал, что с ангелами не встретился, может претендовать на почет, потому что он - бесстрашный покоритель космического пространства. Но он неизмеримо далек от того, чтобы пережить избавление.

Чтобы точнее описать второго Адама, который не признает в достоинстве, почете единственной цели человеческих стремлений, прибавим следующее. Почет -категория социальная и поведенческая, отражающая не внутреннее экзистенциальное качество, а технику жизни, путь воздействия на общество, знание того, как обратить на себя внимание ближнего, дать почувствовать свое присутствие. У слов "кавод" (почет) и "ковед" (тяжесть) один корень. У человека почтенного есть "тяжесть", вес. Окружающие испытывают на себе его влияние. Поэтому почет измерим не внутренними свойствами человека, а его внешними достижениями. Каким бы прекрасным, благородным, одаренным ни был человек, его не оценят и не будут уважать, если ему не удастся применить на деле свои способности и дать почувствовать свою миссию в обществе посредством величественного творческого действия. Таким образом, почет может быть реализован только во внешнем жесте, помогающем внутренней личности достичь объективизации и истолковать, объяснить себя внешнему миру. Поэтому он обретается только человеком, которому есть что сказать. Который находит пути информативной связи с соседями, знакомыми и друзьями и вступает с ними в диалог, в котором есть не только слова, но также и действия. Почет связан с известностью, славой. Почет не бывает анонимным. Человек, способный распространить свою идею, может претендовать на почет. Человека, лишенного дара речи, когда его идея сокрыта в безмолвии внутренней личности, не назовут почтенным.

Поэтому первый Адам сотворен не один, а вместе с Хавой - мужчина и женщина возникли одновременно. Первый Адам жил в обществе, вместе с другими. Он существо общественное, общителен, устанавливает связи с ближним, подчеркивает художественную сторону жизни и отдает предпочтение форме перед содержанием, литературному выражению перед чувством, практическим достижениям перед внутренним намерением. Он наделен риторическим даром и даром общения, умеет использовать красивые слова, эффективные средства, внешние формы поведения, принятые в обществе, торжественную тишину. Зримый, ощутимый и открытый образ личности облачен величием и почетом. Первый Адам никогда не бывает одиноким. Человек одинокий не может обнаружить свою почтенность и величие, ибо это поведенческие социальные свойства. Первый Адам не был одинок даже в день сотворения. Он появился вместе с Хавой, и Бог говорил с обоими, как с неотделимыми друг от друга членами одной общины.

IV.

Община первого Адама, человека величественного, является естественной, она плод творческого социального действия, которое Адам совершает, полагая, что коллективная жизнь и деятельность отвечает его интересам*.

--------------------
* Теорию общественного договора невозможно истолковать в хронологических терминах. Она не утверждает, что люди существовали вне рамок общества. Предшествование индивида обществу следует объяснять в понятийном плане: жизнь Робинзона Крузо возможна и оправданна этически. Наиболее важный практический вывод из этой теории заключается в том, что индивид или индивиды вправе покинуть существующее общество и основать новое. Это наложило свой отпечаток на революцию в Америке и Франции. Отсюда следует, что нет противоречия между описанием сотворения первого Адама и теорией общественного договора.
--------------------

Эту общину я называю "естественной", потому что стремление к организованной деятельности здесь вызвано не потребностями и переживаниями духовного человека, сотворенного по образу Божьему, а инстинктивными биологическими движениями. Со стороны человека в качестве биологического существа, желающего выжить, это естественная реакция на грозный вызов внешнего мира. Действительно, в зародыше чувство сплочения, являющееся основой естественной общины, имеется у животных. Когда пасущиеся на лугу животные чувствуют опасность, то, охваченные инстинктивным страхом, они стараются быть поближе друг к другу, прижаться друг к другу, как будто физическое соприкосновение может предотвратить несчастье. Различие между человеком, устанавливающим связь с другими людьми, и животными, собирающимися в стадо, сводится к тому, что безмолвные твари реагируют механически и бессмысленно, в то время как разумный и красноречивый человек действует обдуманно и целеустремленно. Однако это различие не отвергает нашего предположения, что исконное стремление собраться вместе, чтобы противостоять опасности, является общим для животного и человека, как создания биологического.

Первый Адам столкнулся с вызовом, брошенным ему враждебным окружением, и поэтому он вынужден решать проблемы, с которыми невозможно справиться одному. Он должен действовать в содружестве с другими. Когда беспомощные индивидуумы понимают, какие трудности стоят перед действующими в одиночку, они собираются вместе, договариваются о взаимопомощи, подписывают договоры, создают товарищества и т. д.*

--------------------
* Я прибегаю к теории общественного договора, чтобы наглядно представить здесь функциональный характер общины, основанной первым Адамом. Однако, я мог бы использовать для этого также и органические теории общества, подчеркивающие первенство общества по отношению к индивиду. Корпоративное государство - вероятно, первоначально - также имеет функциональный характер.
--------------------

Естественная община возникла благодаря чувству беспомощности отдельного человека. Если первый Адам хочет трудиться, создавать и добиваться успеха, он должен объединиться с другими. Теория общественного договора отражает образ мыслей первого Адама, идентифицируя человека с его интеллектуальной природой и его творческой технологической волей и обнаруживая в человеческой жизни исключительно последовательность, закономерность и логичность. Для мыслителей эпохи просвещения человек не представлял собой проблемы. Для них он был чем-то простым и понятным. Они ценили человеческий разум и, к сожалению, даже поклонялись ему, и поэтому не замечали метафизической дилеммы и экзистенциального противоречия и абсурда, заложенных в ощущении человеческого "я". Они видели человека в его славе, но не сумели увидеть его в его трагическом положении. Они полагали, что индивид совершенен онтологически и экзистенциально отвечает требованиям*.

--------------------
* Такая наивность в оценке роли человека присуща также марксистской философской антропологии.
--------------------

Они, правда, признавали, что с функциональной точки зрения он обижен, хотя может, подобно Робинзону Крузо, преодолеть это. Если человек целостен онтологически, то ему чуждо переживание одиночества, потому что одиночество означает сомнение в собственной онтологической оправданности, ценности и логичности. Первому Адаму не было известно слово Бога, что "не хорошо быть человеку одному". Более того, даже если бы он услышал эти слова, то в контексте своего мировоззрения он отнес бы их не к одиночеству, которое является внутренним экзистенциальным переживанием, а к жизни в одиночку, что является переживанием практическим и внешним. Первый Адам, будучи представителем естественной общины, перевел бы эти слова на язык прагматических категорий, имея в виду не существование как таковое, а производительный труд. Если бы от него потребовали истолковать изречение, он сказал бы: "Не хорошо человеку трудиться одному". А слова "сделаю ему подспору" он, в соответствии со своей социальной философией, отнес бы к функциональному партнеру, который должен сотрудничать с Адамом и помогать ему в ею делах, планах и начинаниях. Для первого Адама Хава была не экзистенциальный сотоварищ, а партнер по работе, напарник. Первый Адам решил, что человек в одиночку не может добиться успеха, потому что преуспеть в жизни можно только в рамках общинных. Робинзон Крузо может самостоятельно обеспечить себя всем необходимым для существования, но он не может добиться успеха в жизни. Разделение труда, организованные усилия многих людей, собранный воедино жизненный опыт, коллективный дух бесконечною множества индивидов - все это поднимает человека над примитивным уровнем естественного существования, наделяет его ограниченной властью над окружающей средой. То. что мы называем цивилизацией, есть не что иное, как сумма коллективных усилий тысяч поколений. Полому естественная община, сформированная первым Адамом, представляет собой общину тружеников, которая успешно занимаемся производительной деятельностью, распределением и потреблением материальных и духовных продуктов.

Коэлет описывает установление связей и объединение, согласно концепции первою Адама: "Двое лучше, чем один, ибо есть им воздаяние доброе за труды их. Ведь если упадут, один поднимет другого, но если одинокий упадет, нет второго, чтобы поднять его". Естественная община первого Адама делает более реальными его шансы на успех, но не поднимает на более высокую ступень его экзистенциальный опыт, потому что последний не нуждается в избавлении или катарсисе. Первый Адам чувствует себя увереннее и лучше в обществе Хавы - с точки зрения практической, а не онтологической. Он ни в коем случае не допустит, что с отологической точки зрения не может существовать без Хавы. Адам и Хава трудятся вместе и вместе стремятся к достижению цели, но они не существуют имеете. Онтологически они не принадлежат друг другу. У каждого из них есть сознание "я" и нет сознания "мы". Разумеется, они общаются друг с другом. Но коммуникативная связь установлена между двумя внешними личностями, занимающимися трудом, стремящимися к успеху и говорящими стереотипами и избитыми фразами, а не между двумя душами, неразрывно связанными друг с другом. Каждый из них говорит на своем собственном языке. Глубинные личности не связаны друг с другом. "И благословил их Бог. и сказал им Бог: Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и овладейте ею. И властвуйте над рыбой морской и над птицей небесной, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле".

Творец предоставил мужчине и женщине действовать вместе, чтобы действовать успешно. Однако от них не требуется жить в полном согласии и гармонии, чтобы внести чистоту, избавление и святость в свое существование.

V.

1. Теперь, когда мы охарактеризовали величественного Адама как индивида и как члена трудовой общины, обратимся ко второму Адаму в его двойной роли - как одинокого индивида и как человека, преданного особой общественной идее.

Есть два основных различия между почетом и очистительным избавлением:

1) Быть объектом избавления, в отличие от "быть почитаемым", - это сознание онтологическое, не внешнее случайное свойство среди других атрибутов бытия, но особая форма бытия как такового. Жизнь, в которую вошло избавление, существенно отличается от жизни, избавления не знающей. Нет необходимости во внешнем проявлении состояния избавления*.

--------------------
* Алахическое требование, касающееся "человеческого достоинства", относится как к общественным, так и к частным поступкам. В Б'рахот (19, 2) рассматривается вопрос об общественных проступках, как, например, появление обнаженного человека в общественном месте, а в Шабат (80, 1) и Эрувин (41, 2) рассматривается недостойное поведение в частной жизни. По всей вероятности, решающим фактором является здесь характер поступка. Определенное действие, как например обнажение, является недостойным, если оно совершается на глазах у всех, в то время как другое действие, например отсутствие личной гигиены, является предосудительным повсюду. Этот алахический подход не противоречит нашему мнению, что честь суть общественная категория и что отшельник не в состоянии полностью воплотить ее в жизнь.
--------------------

Даже отшельник, которому не представляется случая выявить достоинство, может вести жизнь, в которой присутствует избавление. Очистительное избавление переживается в тайниках глубинной личности, оно выходит за рамки отношений между "я" и "ты" (пользуясь терминами экзистенциализма) и проникает в наиболее сокрытые пласты обособленного "я", которое признает себя существом единичным. Воплощенное в личных эмоциональных категориях, избавление выражается в аксиологической уверенности. Человек чувствует, что его жизнь наделена смыслом и ценностью и имеет своей опорой нечто устойчивое и неизменное.

2) В отличие от почета очистительное избавление достижимо не посредством овладения природой, но только путем овладения самим собой. Жизнь "избавленная" неизменно является упорядоченной. В то время как "почетное" существование есть удел величественного человека, смело идущего вперед и бесстрашно выступающего против природы, более низкой ступени бытия, - избавления можно удостоиться лишь тогда, когда смиренный человек делает шаг назад, чтобы подчиниться Всевышнему и Всеистинному. Первому Адаму Бог повелел неуклонно идти вперед, второму Адаму Он повелел отступать. Первому Адаму велено властвовать, наполнять землю и овладевать ею; второму Адаму велено служить, его Бог поместил в саду Эденском, чтобы "обрабатывать и охранять".

Подчиняя себе природу, человек обретает почет. Когда же он сам бывает подчинен Творцом природы, он удостаивается избавления. Почет приходит к человеку на вершине успеха, а избавление - в глубинах кризиса и поражения: "из глубин воззвал я к Господу". Писание прямо говорит, что второй Адам сотворен из праха земли, потому что знание этого является неотъемлемой частью переживания его собственного "я". Второй Адам никогда не забывал о том, что он всего лишь горсть праха*.

--------------------
* Алаха связывает страдание с человеческой способностью к самообновлению и преобразованию. Столкновение человека со злом и муками должно в конечном итоге привести его к великому деянию возвращения-покаяния. "В беде твоей, когда постигнут тебя все эти предсказания, в грядущие времена возвратишься ты к Господу, Богу твоему, и будешь в Его голосу" (Второзаконие 4, 30).
--------------------

2. Второй человек должен почувствовать свое поражение тотчас после того, как достиг наибольшего успеха: обнаружил свою человеческую природу и идентичность. Сознание собственною "я", обретенное благодаря стремлению к жизни "избавленной" и надежной а это требует от нею немалых усилий - выдвигает антитезис: сознание собственной исключительности и онтологической несочетаемости с другими. Внезапно второй человек обнаруживает, что он одинок, ибо он сторонится мира с грубым и инстинктивно-механическим состоянием внешнего бытия и в то же время не сумел объединиться с разумными целеустремленными существами, живущими в том новом мире, в который он вступил. Чем дальше продвигается он навстречу избавлению и в развитии своей личности, тем больше крепнет в нем трагическое сознание обособленности и единственности, одиночества и неуверенности. Он борется за обнаружение своей принадлежности, потому что он страдает от неуверенности, всматриваясь в застывший мрак единообразия и невосприимчивости, он смотрит на нечто лишенное смысла, не встречая ответного взгляда, он смотрит молча, оставаясь незамеченным. Второй Адам входит в мир многообразия и перемен, где чувство неуверенности выражается в том. что понятие "человек" соответствует удивительной, редкой и непередаваемой действительности, здесь взгляд встречает ответный подозрительный взгляд, в действительности, тле он смотрит и на него самого смотрят в замешательстве. Кто знает, какое одиночество мучительнее: одиночество человека, который всматривается в безмолвный космос, в темное пространство и монотонную драму, или же одиночество человека, который молча обменивается взглядами с ближним? И кто чувствует большее одиночество: первый астронавт, высадившийся на Луне, перед которым открылась странная, фантастическая и устрашающая панорама, или человек, увлекаемый толпой, который обменивается со знакомыми новогодними пожеланиями. Второй Адам все еще одинок. Он отделяет себя от своего окружения, на которое направлен его интеллектуальный взгляд. "И нарек человек имена всякой скотине и птице небесной, и всякому зверю полевому". Он гражданин нового мира, мира человека, но у него нет товарища, с которым он мог бы установить связь, и поэтому он испытывает экзистенциальную неуверенность. Существование женщины, сотворенной вместе с первым Адамом, также не могло изменить этого положения, если бы не возник новый вид товарищества. В этот решающий момент, если Адам хочет полностью осуществить свое стремление к избавлению, он обязан совершить действие, которое приведет к обнаружению товарища, такого же единственного в своем роде и особенного, как он сам, они установят взаимосвязь и вместе создадут общину. Однако, поскольку это действие является частью избавительного процесса, оно связано с жертвами. Ибо поражение - это путь к достижению полного избавления. Такое новое товарищество достигается не благодаря покорению, а благодаря отказу и отступлению. "И навел Господь Бог сон на человека". Адам был сломлен и побежден, и в поражении своем он обрел товарища.

Вновь с очевидностью обнаруживается противоречие между двумя Адамами. Первому Адаму ничем не пришлось пожертвовать ради сотворения женщины, его подруги, в то время как второму Адаму пришлось отдать часть от себя самого, чтобы приобрести товарища. К созданию общины первый Адам подходит с точки зрения эгоистической пользы, что исключает жертвы. Для второго Адама общение и создание общины являются актами избавительными и связанными с жертвами.

Поэтому в обстановке кризиса и бедствия зарождается новый тип общины - община верующая, достигшая полного воплощения в завете между Превечным и Авраамом*.

--------------------*
Описание первого греха в Торе - это история человека верующего, который вдруг понял, что веру можно использовать для достижения величия и славы, и вместо того, чтобы совершенствовать общину завета, он предпочитает создать общину политическую и утилитарную, используя при этом непосредственность и безусловную поддержку масс в стремлении к целям материальным и не связанным с заветом. В истории религии есть немало примеров осквернения завета.
--------------------

3. Община, основанная на вере и завете, в отличие от естественной трудовой общины, истолковывает Божественное речение "не хорошо быть человеку одному" не в утилитарных, а в онтологических категориях: не хорошо быть человеку одинокому, где ударение ставится на "быть". На уровне общины, основанной на вере, бытие ни с чем не сравнимо, потому что "быть" не равняется "трудиться и производи гь" (как пола! ает исторический материализм). "Быть" не есть то же, что "мыслить" (как пыталась убедить классическая традиция философского рационализма, достигшая апогея в грудах Декарта и Канта). "Быть" не исчерпывается также страданием (как утверждал Шопенгауэр) или наслаждением, получаемым от воспринимаемого чувствами мира (по мнению нравственного гедонизма). "Быть" - это глубокое и единственное в своем роде переживание, знакомое только второму человеку и не связанное с какой бы го ни было функцией или действием. "Быть" означает быть единственным, особым и отличным от других, и поэтому означает также быть одиноким. Ибо чем вызвано чувство неуверенности, если не сознанием своей уникальности и исключительности. "Я" одинок и переживает онтологическую незавершенность и случайность, потому что нет другого, живущего как "я", и потому что образ жизни "я" неповторим, неподражаем, и другие вести его не могут.

Поскольку одиночество отражает сущность жизненного опыта "я" и поскольку оно не является случайной формой, случайным действием или внешним достижением - что характерно для естественной трудовой общины и успеха, достигаемого в сотрудничестве, - оно способно освободить второго Адама от такого состояния. Поэтому, как я уже говорил, второй Адам обязан стремиться к общине иного типа. Дружеское общение, к которому стремится второй Адам, не может быть обретено ни в условиях обезличенной армейской региментации, ни в условиях координации сборочного конвейера бездушной политической бюрократической общины. Он стремится к новому виду товарищества, которое можно найти в экзистенциальной общине. В ней объединяются не только руки, но также и жизненный опыт, здесь слышен не только ритмический стук конвейера, но также и биение сердец, жаждущих экзистенциального дружеского общения, благожелательности и переживающих величественную связь с верой. Там одна одинокая душа находит другую душу, которая страдает от одиночества и безоговорочно связана с верой.

VI.

Здесь становится ясным основное различие между естественной общиной первого Адама и общиной второго Адама, которая основана на вере и завете. Первая суть община с практической заинтересованностью, движимая стремлением к успеху и победе и всегда состоящая из двух членов "я" и "ты", которые сотрудничают ради достижения своих целей. Присоединяясь к общине, новый член перестает быть анонимным "он" и превращается в "ты" известного и входящего в общение. Община второго типа суть община, связанная обязательствами, возникшая в обстановке бедствия и поражения и состоящая из трех членов: "я", "ты" и "Он"; при этом "Он" является источником всякой действительности, и в Нем все восстанавливается и поэтому находит свое избавление. Первый Адам встретился с Хавой самостоятельно, второй Адам встретился с ней благодаря посредничеству Бога, Который повелел ему соединиться с Хавой в экзистенциальной общине, формируемой посредством самопожертвования и страдания, и в ней становится членом Сам Бог. Бог никогда не бывает вне общины, основанной на завете. Он всегда вместе с человеком и причастен к его существованию. Конечное и бесконечное, ограниченное во времени и вечное, сотворенный и Творец объединены в одной общине. Они связаны друг с другом и существуют вместе*.

--------------------
* "С ним Я в беде" следует понимать в перспективе такой общины, которая связывает Бога с судьбой своих членов. См. Санедрин 46а; Йерушалми, Сука 4, 3.
--------------------

Элемент единения Бога и человека является необходимым для общины, основанной на союзе, ибо действительность союза опирается на юридически-алахический принцип свободных переговоров, обоюдного принятия обязанностей и признания равных прав обеих сторон, объединенных союзом*.

--------------------
* Вручение Торы на горе Синай - это результат свободных переговоров между Моше и народом, который согласился подчиниться воле Превечного. Алаха, говоря о Синайском и Моавитском заветах, пользуется категориями и терминами, применимыми ко всякому гражданскому союзу. В Талмуде (Шабат, 88а) находим, что Превечный совершил действие принуждения на Синае. Однако это не противоречит нашему тезису, ибо в виду имеется действие, совершенное после того, как накануне, пятого сивана, согласно хронологии Раши (основанной на Мехшъте), завет был заключен по доброй воле. Рамбан не согласен с Раши и придерживается мнения (которое также имеется в Мехилъте), что завет был заключен седьмого сивана, то есть на следующий день после ультиматума. Но он также вынужден признать, что народ обязался подчиниться воле Превечного еще до откровения, как это становится ясным из восьмого стиха 19 гл. кн. Исход. Рамбан не согласен с Раши в том, что касается формального утверждения союза, о чем говорится в кн. Исход 24, 3-8. Итак, принуждение относится не к заключению завета, а к его исполнению.
По всей вероятности. Бог требует от общины принять два обязательства. Одно из них общее: подчиниться воле Превечного - когда община еще не познала характера обязательства. Другое специфическое: это обязательство по отношению к каждому закону в отдельности. Второе обязательство было принято по принуждению.
Смысл внесения фактора принуждения в великий Синайский завет, казалось бы в противоречие тому, что говорит Писание, заключается в следующем: человек чувствует, что Бог р уждает его и покоряет его даже тогда, когда он действует добровольно, как свободный человек.

--------------------

Обе стороны, вступающие во взаимосвязь завета, наделены неотъемлемыми правами, которые отменяются только с общего согласия. Парадоксальное переживание свободы, взаимности и "равенства" во встрече с Богом служит основой для понимания общины, основанной на вере и завете. В общине завета Бог представляется нам в качестве друга, члена общины. Разумеется, в рамках этой общины Бог выступает также в качестве наставника, руководителя и пастыря. Однако руководитель здесь неотделим от общины, учитель - от учеников, а пастырь никогда не покидает своего стада. Все они принадлежат к единому целому. Завет привлекает Бога к обществу людей веры. "Бог, пред Которым ходили мои отцы, Авраам и Ицхак, Бог, Который пасет меня с тех пор, как существую, и до сего дня" (Бытие 48, 15). Бог был для Яакова пастырем и другом. Община, основанная на вере и завете, обнаруживает себя в трехстороннем единстве: "я", "ты" и "Он"*.

--------------------
* См. Левит 26,12; Сифра и Раши.

 

VII.

Мы уже говорили, что в человеке веры, так же как и в первом Адаме, пробуждается интерес к миру. Но ответ на свои вопросы он находит не в мире, а в завете. Верующему человеку необходима конфронтация с заветом. В своем стремлении к Богу он нередко бывает разочарован миром и впадает в отчаяние. Разумеется, он испытывает величайшее удовлетворение и вдохновение, когда ему открывается нечто от Истинной Действительности, скрытой за величественным фасадом мироздания. Однако он испытывает муку и раздражение, когда ему кажется, что Истинная Действительность покинула вселенную. Бог говорит посредством Своих дел: "Небеса повествуют о славе Божьей, и о делах Его рук возвещает свод" (Псалмы 19,2). Но что это за рассказ, который ведут небеса? Является ли он рассказом, обращенным к определенному человеку, или же он вообще не предназначен для слушателей? Восхваляют ли небеса Творца, не заботясь о том, слышит ли кто-нибудь эту великую песнь, или же им нужен человек, который их услышит? Я полагаю, что ответ на этот вопрос ясен. Если бы рассказ небес предназначался для человека, не было бы необходимости в другой встрече с Богом. Поскольку Бог в Своей беспредельной мудрости уготовил для человека встречу, связанную с откровением и заветом, мы вправе заключить из этого, что весть небес в лучшем случае неопределенна, допускает несколько пониманий.

В плане космической встречи с Богом человек сталкивается с парадоксом, приводящим в отчаяние. С одной стороны, он видит Бога повсюду в мироздании, как если бы Он находился совсем близко, рядом, в дружеском диалоге. Но в то же время, обращаясь к Богу, человек убеждается, что Он бесконечно далек, недоступен, окутан тайной и непостижимо велик. Йешаяу видел Бога "возвышенным и вознесенным" над миром и в то же время "края (одеяния) Его заполняли чертог", то есть все мироздание - от туманов, его окутывающих, до биения сердца отдельного человека. Ангелы пели: "Свят, свят, свят", что означает трансцендентность Бога, и также: "Господь воинств! Полнится вся земля славой Его", то есть Он пребывает во всякой мельчайшей частице творения и вселенная полнится Его славой. Итак, переживание космическое является антитетическим* и мучительным. Оно сводится к страшной дихотомии**:

--------------------
* Антитетический - противоположный (противоположное исходному положению в процессе развития).
** Дихотомия -деление целого на две части.
--------------------

Бог участвует в мировой драме, но Он неизмеримо выше ее и отдален от нее. Такая дихотомия устраняет интимность и непосредственность из отношений с Богом и приводит к тому, что приблизиться к Богу сложно и трудно. Бог, Властелин вселенной, проявляет Себя в Своем величии, когда Он властвует над миром. Его воля обнаруживается в законе природы, а Его слово определяет все в природе. Он повсюду, но в то же время Он пребывает над всем сушим и вне всяких пределов. Когда человек, только что зревший Бога, обращается к Нему, чтобы говорить с Ним на "Ты", он убеждается, что Господин и Творец сокрыт, окутан облаком тайны и посылает ему знаки откуда-то из потустороннего. Полому, чтобы избавить себя от одиночества и страдания, человек веры должен встретиться с Богом на уровне личного завета, где он близок к Превечному и чувствует себя свободно в Ею присутствии. Согласно преданию, Авраам, великий в вере, искал и нашел Бота в звездном небе Месопотамии. И все же он чувствовал одиночество и не обрел покоя в безмолвном общении с Богом, образ Которого отражался в бесконечных просторах вселенной. Лишь встретившись с Богом на земле - а не только на неведомых тропах вселенной - он почувствовал себя избавленным. Наши мудрецы говорили, что в доавраамово время величие царства Превечного отражалось только в далеких небесах, и немая природа "вела рассказ" о славе Божьей. Но Авраам "возвел Его на престол" как Бога земли, то есть как Бога людей*.

--------------------
* Б'решит раба 59; Раши к Бытие 24. 7. Я умышленно пользуюсь термином "комический", а не "космологический". Можно говорить о космической конфронтации человека с Богом как о действительности, данной в опыте, но трудно представить себе космологический опыт. Когда познают Бога в самой действительности это опыт, когда познают Бога посредством действительности это действие интеллектуальное. Поэтому, каким бы неадекватным ни был космический опыт, не следует идентифицировать его с "аристотелевым Богом" в терминологии рабби Йеуды а-Леви. Как мы уже отмечали, космический опыт является частью традиции отцов. Он признается Алахой, что отразилось во многих благословениях.
Слабость многочисленных рациональных доказательств "существования" Бога а их много в истории философии заключается в том. что они являются именно тем, чем их хотели видеть философы: это логические абстрактные доказательства, оторванные от первоначального, основного жизненного опыта, в котором доказательства содержатся. Например, космический опыт заменялся космологическим доказательством, онтический опыт онтологическим доказательством и т. д. Вместо того, чтобы сказать, что невозможно достичь основного экзистенциального сознания, которое можно определить как субъективное "я существую" и как объективное "мир вокруг меня существует", до тех пор пока абсолютная действительность Бога не является частью этого сознания, - вместо этого теологи занимались формальным выдвижением гипотез и выводом заключений в экзистенциальной пустоте. Они стали предметом резкой критики со стороны Юма и Канта, ибо логические категории применимы только в пределах человеческою научного опыта.
Когда жених обнимает невесту, разве станет она искать доказательства того, что он существует. Душа, полная молитвы, c любовью и восторгом преданная Богу, не нуждается в доказательстdах, что Он "существует". Так саркастически ответил Киркегор, когда ему рассказали, что Ансельм из Кентербери, автор сложного онтологического абстрактного доказательства, провел немало дней в молитвах, чтобы ему было даровано рациональное доказательство существования Бога.
Термин "знать", которым пользуется Рамбам, выходит за пределы абстрактного логоса и перемещается в сферу личного волнующего опыта, которая не знает пределов и где существует полная идентичность между постулатом и выводом, дискурсивным знанием и интуитивным мышлением; концепцией и перцепцией, субъектом и объектом. Только в пятом разделе Рамбам приводит аристотелево космологическое доказательство относительно первопричины
.
--------------------
Величественный человек, даже если он и принадлежит к группе религиозных людей и чувствует необходимость трансцендентального опыта, удовлетворен встречей с Богом в рамках космической драмы. Поскольку он не способен выйти за пределы космической сферы, он может истолковать трансцендентальное событие исключительно в космических категориях. Поэтому имя "Бог", определяющее Превечного как источник космической динамики, характеризует отношения между этим человеком и его Творцом, Который обращается к нему посредством космического события.

Но человек веры, стремящийся к личной глубокой связи с Богом, не может обрести ее в космической встрече. Ему приходится перенести свой трансцендентальный опыт в другую плоскость, где конечное "я" встречается лицом к лицу с бесконечным "Он". Такая удивительная взаимосвязь между Богом и человеком выражается символически в Тетраграмме*, а это Имя в Писании находим там, где речь идет о втором Адаме.
--------------------
* На такое различие между именем "Бог" и Именем-тетраграммой указывает раби Йеуда а-Леви.
-------------------

VIII.

1. Я уже говорил, что только община, основанная на завете, состоящая из трех членов - я, ты и Он - способна облегчить и на деле облегчает жизнь второго Адама, потому что она дает ему возможность общения и объединения, возможность пользоваться искренней дружбой Хавы. Мы также говорили о том, что в общине, основанной на завете, Адам и Хава участвуют в экзистенциальном опыте бытия, т. е. что они существуют вместе, а не только трудятся сообща. Как произошел переход от технической утилитарной связи к экзистенциальной?

Когда Бог присоединяется к человеческой общине, происходит чудо откровения в двух планах: в плане трансцендентальном - Бог сокрытый предстает как Бог, открывший Себя; и в плане человеческом - сокрытый человек сбрасывает маску и превращается в человека открытого. Когда раздается голос Превечного, обращенный к человеку и называющий его по имени: Авраам, Моше или Шмуэль, Бог, Которого человек искал на бесчисленных тропах вселенной, внезапно обнаруживает Себя - Он близко, Он рядом, Он установил с человеком связь. Во время этой встречи между Богом и человеком, происшедшей по инициативе Бога, возникает пророческая община завета. Когда человек взывает к Богу и обращается к Нему на "Ты", происходит то же чудо: Бог присоединяется к человеку, и во время этой встречи, происшедшей по инициативе человека, возникает новый тип общины завета, это община молитвенная.

Обе эти общины, пророческую и богомольную, я определяю как общины завета, опираясь на три аргумента. Во-первых, в обеих общинах имеет место конфронтация между Богом и человеком. Совершенно очевидно, что пророческое сознание, по сути своей отличающееся от мистического переживания, можно объяснить только при помощи особых категорий завета, этого великого события. Идея пророчества как таковая была бы чревата внутренними противоречиями, если бы подход человека к Богу оставался непрямым и безличным, основываясь на предположении, что природа станет посредником между человеком и Богом. Только в общине завета, созданной Богом - когда Он спустился на гору* и когда человек, ответив на зов Бога, на гору поднялся** - возникла личная непосредственная связь, носящая характер пророческого "лицом к лицу". "И говорил Господь с Моше лицом к лицу, как говорит человек с другом своим" (Исход 33, 11)***.

--------------------
*"И спустился Господь на гору Синай" (Исход 19, 20).

** "И призвал Господь Моше к вершине горы" (Исход 19, 20).

*** Этот стих, повествующий о пророческой встрече Моше с Богом, говорит об идеале пророчества, достигнутом Моше. В другом месте Писание сравнивает эту встречу со встречами пророков, не достигших такого уровня, которые пережили апокалипсический трепет и непреодолимый страх. См. Исход 33.17; Числа 12,6-8.
--------------------

Молитву также невозможно представить себе, если человек не стоит пред Богом и не обращается к Нему в форме, напоминающей диалог между пророком и Богом. Могучая и величественная космическая драма, отражающая образ Творца и возвещающая о Его величии, не может побудить человека молиться. Разумеется, она может привести человека в восторг, пробудить вдохновение, и ему захочется восхвалять, воспевать и благодарить. И все же экстатическое поклонение, даже тогда, когда оно выражается в восхвалении, не является молитвой. Молитва выходит за пределы формальной литургии, ее невозможно определить по внешним техническим признакам как восхваление, благодарение или даже мольбу. Молитва по сути своей - это чувство человека в присутствии его Творца, когда человек обращается к Нему. "Молиться" может означать только одно: стоять пред Господом*.

--------------------
* То, что мы начинаем молитву "Восемнадцать благословений" с обращения к Богу Авраама, Богу Ицхака и Богу Яакова, отражает связь с заветом, которая, по мнению наших мудрецов, заложена в молитве. А то, что молитва основана на связи с заветом, является причине отсутствия "Малхут" (космической власти Бога) в "Восемнадцати благословениях". Во избежание недоразумения замечу, что только выражение "Царь вселенной" отсутствует в основном варианте молитвы, в то время как слово "Царь" встречается в нескольких местах. См. Тосафот Б'рахот 4.2.
--------------------

Разумеется, это чувство получило объективное окончательное оформление в тексте установленных обязательных молитв. Вера вообще стремится выйти за пределы недолговечной бесформенной субъективности и вступить во внешний мир оформленного объективного действия. Хотя эта тенденция важна с точки зрения веры - Алаха признает за ней великую важность и неизменно требует от человека, чтобы он переводил свою внутреннюю жизнь на язык внешней действительности - однако следует признать, что сущность молитвы в переживании завета, в единении с Богом и обращении к Нему, а конкретное действие произнесения текста есть не что иное, как техника воплощения молитвы, но не молитва как таковая*.

--------------------
* Распространенное библейское понятие "молитва" и алахическое эзотерическое понятие "служение сердца" относятся к внутренним действиям, к душевным состояниям. Понятие "кавана", внутреннее содержание", в молитве отличается от понятия "кавана" применительно к другим заповедям, ибо "кавана" в молитве является не внешним дополнением, а молитвой как таковой. Алахическая дискуссия о "каване" в заповедях не распространяется на молитву. Никто не считает, что "кавана" и молитва" могут быть отделены друг от друга. Более того, сущность внутреннего содержания молитвы в корне отличается от внутреннего содержания, которое, по мнению некоторых мудрецов, необходимо для исполнения других заповедей. "Кавана" в молитве понимается как душевное состояние, всепроницающее сознание того, что молящийся стоит перед Вездесущим. В отличие от этого "кавана" в других заповедях означает, что исполняющий заповедь намеревается действовать согласно воле Превечного. В обоих случаях "кавана" выражает цель и направленность. Но в молитве человек обязан всеми силами своими и чувствами устремиться к Превечному, в то время как в других заповедях направленность ограничивается определенным действием. См. Б'рахот 28, 2; 30, 1-2; 33, 1; Санедрин 20, 1; Рамбам, Гилхот т'фила 4, 16 и 5, 4. То, что "кавана" обязательна лишь для первого из "Восемнадцати благословений", не опровергает сказанного выше. Алаха учитывает человеческую слабость, неспособность надолго всецело проникнуться сознанием завета, поэтому, благожелательно относясь к молящемуся, который не способен неизменно и твердо придерживаться постоянной "каваны", она распространила "кавану" в первом благословении на всю молитву. См. Б'рахот 34, 2.
--------------------

Итак, молитва и пророчество суть два синонимичных определения диалога между Богом и человеком. И действительно, молитвенная община родилась именно тогда, когда пророческая община пришла к своему концу. Но, войдя в духовный мир древнего еврея, молитвенная община не заменила собой пророческую, а увековечила ее. Молитва является продолжением пророчества, а объединение молящихся выступает также как объединение пророков. Как уже отмечалось, различие между молитвой и пророчеством следует искать не в содержании диалога, а в том, как он ведется. В пророческой общине инициатива идет от Бога, а человек внемлет Ему; в отличие от этого в молитвенной общине инициатива принадлежит человеку: он говорит, а Бог внемлет ему. Две традиции в Алахе, согласно которым молитва ведет свое начало от Авраама и других праотцев, а окончательный ее вариант установлен мужами Великого Собрания, раскрывают воззрение иудаизма об идентичности пророческой и молитвенной общин*.

--------------------
*См. Б'рахот 26, 2; 33, 1; Мегила 18, 1. Я не намерен здесь углубляться в дискуссию между Рамбамом и Рамбаном о том, является ли молитва заповедью, точно определенной в Торе, или же это установление наших мудрецов. Все согласны с тем, что общепринятая обязательная молитва введена мужами Великого Собрания.
--------------------

Пророчество и молитва, связанные с заветом, возникли в тот момент, когда начался удивительный диалог между Авраамом и Богом. Позднее, когда мужи Великого Собрания стали свидетелями того, как ясный летний день пророческой общины должен был смениться тоскливой осенней ночью страшного безмолвия, не согретой ни пророческим видением, ни гласом Божьим, - они отказались покориться этой жестокой исторической действительности и не дали прекратиться древнему диалогу между Богом и человеком. Потому что мужи Великого Собрания знали, что с исчезновением этого диалога из сферы сознания иудейской общины она, несомненно, лишится своей близости к Богу, а вследствие этого лишится также своего особого положения, определяемого заветом. В молитве они нашли форму сохранения диалога, который, по их убеждению, должен продолжаться вечно. Если Бог больше не взывает к человеку, пусть человек взывает к Богу. Таким образом, диалог был перенесен из сферы пророчества в сферу молитвы.

Во-вторых, обе общины отличаются трехсторонним строением, состоят из трех членов - я, ты и Он. Пророк, которому Бог открывает Свою тайну, неизменно обязан помнить о том, что он является представителем многочисленных анонимных "они", которым предназначено слово Господне. Каким бы великим и почтенным ни был человек, он не достоин слова Превечного, если видит в нем личное достояние, которым нельзя поделиться с другими*.

--------------------
*Алаха осуждает пророка, подавляющего свое пророчество. Этим подчеркивается общественный характер пророчества. См. Санедрин 89,1. Следует отметить, что Рамбам говорит также о пророчестве, данном отдельному человеку. См. Йссодей-а-Тора 7,7 и Море-невухим 2,37. Однако это явление нельзя назвать пророчеством, связанным с заветом.
--------------------

Подобно этому молитвенная община также не должна быть исключительно делом двоих: недолговечного "я", обращающегося к вечному "Он". Необходимо присоединить других. Человек должен избегать молитвы за себя одного. Алаха придает особое значение множественному числу в молитве*.

--------------------
*См. Б'рахот 12,2; Бава-кама 92,1; Шабат 12,2
--------------------

В пору бедствия человеку нельзя безраздельно отдаваться своему страданию, думать только о себе, интересоваться только собой и просить Бога только о себе самом. Основой действенной возвышенной молитвы является человеческая солидарность и сочувствие или же чувство экзистенциального единства, участие в муках и страдании тех, к кому величественный первый Адам не проявил никакого интереса. Только второму Адаму открыто искусство молитвы, потому что он стоит пред Господом и просит за многих. Первый Адам, эгоцентричный и замкнутый в себе, не достоин присоединиться к молитвенной основанной на завете общине, в которой Бог является членом. Если Бог может пожертвовать Своей святой трансцендентальной уединенностью, значит, Он желает, чтобы человек поступил подобным образом и отказался от своего одиночества и уединения*.
--------------------
*В этом смысл молитвы в молитвенном собрании, которой придается большое значение в Алахе.
--------------------

Этой простой вещи не понимал Иов. "И было, когда завершался круг пиршественных дней, посылал (за ними) Иов и освящал их. и вставал рано утром, и возносил всесожжения по числу всех их" (Иов 1,5; см. Бава-кама 92, 1). Он молился, он совершал жертвоприношения, но все это исключительно ради своих близких. Иов не понимал заветного характера молитвенной общины, в которой судьбы переплетаются, беды и радости становятся общими, а молитвы соединяются в единой просьбе о всеобщем благе. Как известно, жертвоприношения Иова не были приняты, его молитвы не были услышаны, и на Иова - прагматического первого Адама - обрушилась катастрофа, смерч, с корнем вырвал его и его домочадцев. Лишь тогда он понял, что значит быть вместе, молиться вместе за другого человека. "И возвратил Господь прежнее Иову, когда он стал молиться за ближнего своего, и умножил Господь все. что было у Иова, вдвое" (Иов 42, 10). Иов не только получил двойное вознаграждение материальными ценностями, но достиг также нового измерения жизни - в плане завета.

В-третьих, две общины возникли не только благодаря единственному в своем роде событию, встрече с Богом, но также и, быть может, главным образом из-за открытия нормативной идеи, связанной с этим событием. Всякая встреча с Богом, если она призвана избавить человека, должна быть воплощена в этической нормативной идее. Однако, если встреча не несет в себе обязательной для всех идеи и повеления, то, какой бы величественной она ни была, ее нельзя определить как связанную с заветом, потому что значение слова "завет" включает в себя повеления и обязательства, принятые добровольно. В отличие от мистического явления интуиции, озарения или единения, которое лишь в редких случаях приводит к оформлению практической вести, пророчество, в котором мало общего с мистическим переживанием, неотделимо от своего нормативного содержания. Йешаяу, Йехезкель и другие пророки были введены в небесные обиталища, в сокрытые покои, где Бог Всевышний восседает над всем и вне всяких пределов, не для того, чтобы узреть Абсолютное, Истинное и Существенное и самим обрести совершенство. "Паломничество" преследовало цель практическую, в достижении которой участвует вся община завета. Стоя пред Господом, пророк получает этическую весть, предназначенную для членов общины завета с тем, чтобы они ее воплотили, поскольку эта община главным образом является действенной. Что услышал Йешаяу, когда увидел Превечного восседающим на высоком и вознесенном троне? "И услышал я голос Господа, говорящего: Кого пошлю и кто пойдет для нас?..." (6,8). Что услышал Йехезкель, взойдя в таинственные покои Бога? "И сказал мне: Сын человеческий! Посылаю тебя к сынам Исраэля, к племенам непокорным, которые восстали против Меня..." (2,3) Пророк - это посланец, несущий великое Божественное повеление, предназначенное для общины завета. "И обратился я и спустился с горы... и две скрижали завета на обеих руках моих" (Второзаконие 9,15). Так коротко определил Моше свою почетную миссию в качестве носителя двух скрижалей завета, на которых начертан Божественный закон. Это определение универсальное и верно по отношению ко всем пророкам*.

--------------------
*То, что всякое пророчество нормативно, не противоречит высказыванию мудрецов: "Вот заповеди" - это говорит о том, что пророк отныне не вправе внести нечто новое. Определение "нормативный" имеет два значения: действие законодательное и действие наставительное. Пророчеством нашего учителя Моше установлен завет и новый этический закон, пророчества тех, кто пришел после него, направлены на то, чтобы община завета исполнила завет полностью и безоговорочно.
--------------------

"Пророка поставлю Я им... и вложу речи Мои в его уста... И будет, человек, который не послушает речей Моих, которые тот будет говорить от имени Моего, Я взыщу с него" (Второзаконие 18, 18-19).

Сказанное выше относится к универсальной верующей общине и тем более к общине алахической. С точки зрения Алахи, основной целью откровения является вручение закона. Конфронтация Бога с человеком служит цели дидактической. В общину. носительницу завета. Бог входит посредством указания и наставления. Алаха всегда видела в Боге мудрого наставника (немало косвенных указаний на это находим в Агаде и в молитве). Роль учителя доверена также пророку, который больше всего стремится к тому, чтобы наставлять общину, носительницу завета. Иначе говоря, слово Превечного - не что иное, как Божественный закон.

Замечу здесь, что, с точки зрения иудаизма, противоположное этому является не только немыслимым, но также и аморальным. Если исключить закон из пророческой встречи Бога и человека и свести ее к апокалипсическим аспектам, тогда пророческая драма имела бы отношение к ограниченному количеству избранных, не распространяясь на весь народ*.

--------------------
* Согласно традиции, даже во время Синайского откровения все общество слышало не десять заповедей, а только две первые. См.Макот 24, 1.
--------------------

Такая перспектива, превращающая пророческий диалог в нечто эгоистическое и предназначенное только для посвященных, была бы аморальной с точки зрения иудаизма, который по характеру своему открыт и демократичен. Демократизация конфронтации Бога с человеком стала возможной благодаря центральному положению нормативного элемента в пророчестве. Только закон, начертанный на двух скрижалях завета, всеми видимый и всем доступный, ведет народ к этой конфронтации. "Вот вы стоите сегодня пред Господом, Богом вашим: главы ваши... старейшины ваши и урядники ваши, всякий человек из Исраэля... от дровосека твоего и до водочерпия твоего" (Второзаконие 29, 9-10). А как может дровосек и водочерпий участвовать в такой встрече человека с Богом, если не посредством скромного действия, направленного на исполнение закона, воплощенного в завете?

Но в молитве есть не только сознание присутствия Бога, но также и принятие обязательства перед Богом и подчинение его морально-этической власти*.

--------------------
* Эта идея отражается в алахическом требовании ставить рядом чтение "Шма" и "Восемнадцать благословений". Человек не вправе предстать пред Господом, если прежде не принял на себя обязательств, выраженных в трех разделах "Шма". См. Б'рахот 9, 2; 29, 2. Толкования, которые Раши дает к Б'рахот 4, 1, выражают ту же мысль. См. Б'рахот 14, 2; 15, 1 -там сказано, что чтение "Шма" и молитва суть объединенное действие полного и безусловного принятия ига царства небесного. Вместе с тем отметим, что сознание, требуемое Алахой во время, чтения первого стиха "Шма" и необходимое в молитве (в первом благословении) относятся к двум разным идеям. При чтении "Шма" человек чувствует, что он принимает на себя обязательство перед Богом, и его сознание связано с нормативной целью, придающей человеку существенное положение и значение в качестве этического создания, на которое Превечный возложил великую миссию, и при этом человек знает, что ему дана свобода достичь успеха или потерпеть поражение. В отличие от этого сознание, связанное с молитвой, коренится в переживании человеком "сотворенное" и абсурдности в его существовании. В противоположность сознанию, которое требуется для чтения "Шма", сознание, необходимое для Тфилы, отрицает положение и значение человеческого существования. Человек, будучи рабом Превечного, полностью зависит от Него. Он не пользуется свободой. "Вот, как глаза рабов к их господам, как глаза рабыни к се госпоже, так наши глаза к Господу, Богу нашему".
Когда Гмара в Б'рахот (14, 2; 15, 1) говорит о "всецелом принятии царства небесного", она касается этих двух форм сознания, которые, несмотря на их антитетический характер, сливаются в единое сознание человека, одновременно являющегося как свободным посланцем, так и рабом Превечного.
Однако вопрос о том, следует ли сознание молитвы как таковое истолковывать с точки зрения Алахи как принятие царства небесного, обсуждается в другом месте. См. Б'рахот 21, 1 и там же толкование Раши
.
--------------------

Кто же вправе начать молитвенный диалог с Богом? Разумеется, это человек, готовый освободить и очистить себя от всякого недостатка и греха. Всякое беззаконие, безнравственность, жестокость и все им подобное оскверняет саму сущность моления, потому что они заточают человека в малом и безобразном мирке, в который Бог не желает войти. Если человек стремится встретить Бога в молитве, он обязан очистить себя от всего, что стоит преградой между ним и Превечным. Алаха никогда не видела в молитве отдельный магический жест, который человек может делать, не соединяя его со всей совокупностью своей жизни. Превечный внемлет молитве, идущей от сердца, сокрушенного тем, что жизнь беспорядочна и несовершенна, и велико его желание изменить такую жизнь. Иначе говоря, только человек, принимающий на себя обязательства, вправе молиться и встретить Бога. Молитва всегда предвещает нравственное исправление*.

--------------------
* Тесная связь между молитвой, нравственной жизнью и возвращением-покаянием подчеркивалась уже в Молитве Шломо (I Кн. Царей 8, 34-51; II Кн. Хроники 7, 36-40; см. также Ш'мот раба 22,4: "И подобно тому, как они очистили свои сердца и возгласили песнь,.. так всякий человек должен очистить свое сердце, прежде чем молиться. И так говорит Иов (16, 17): "Нет злодеяния в моих руках и молитва моя чиста". Сказал раби Йеошуа а-Коэн, сын раби Нехемии: "Разве молитва бывает нечистой? Но это означает, что если человек, руки которого загрязнены насилием, взывает к Святому, благословен Он, ответа он не получает..." Сказал раби Хама, сын раби Ханины: "Из чего видно, что у всякого, причастного к насилию, молитва не чиста? Как сказано: "Когда протянете ваши руки... не услышу" (Йешаяу I, 15). Почему? Потому что "руки ваши полны крови". А из чего видно, что у всякого, сторонящегося насилия, молитва чиста? Как сказано: "У кого руки не загрязнены и сердце чисто" (Псалмы 24, 4). Рав Саадия Гаон в Эмунот ве-деот и также Рамбам, рассматривая вопрос о молитве в пору бедствия, со всей очевидностью утверждают, что молитва есть не что иное, как средство возвращения человека к Превечному, хотя Рамбам не распространяет это на ежедневную молитву. См. Таанит 1, 1-3. Следует отметить двойное расхождение между Талмудом в Б'рахот (32, 2) и приведенным выше Мидрашом. Талмуд понимает стих из Йешаяу в узком смысле, сводя преступление к урийству, которое лишает священнослужителя права благословлять народ, в то время как Мидраш предлагает широкий подход к стиху, видя в нем указание на разные преступления, которые не только священнослужителя лишают права благословлять, но также и всякого человека лишают права молиться.
По моему мнению, расхождение здесь одно и касается значения слов "руки ваши полны крови", то есть имеется ли здесь в виду грех убийства или же всякое преступление, обман и бесчестный поступок. Однако нет противоречия между двумя толкованиями в понимании стиха в широком смысле, когда речь идет о молитве, ибо дальше Йешаяу прямо говорит: "Сколько бы вы ни молились, не услышу". Талмуд и Мидраш рассматривают стих на двух разных уровнях. Талмуд говорит формальными алахическими категориями, а Мидраш видит проблему в перспективе метафизической и моральной. Талмуд устанавливает, что совершенное убийство лишает священнослужителя права благословлять народ. По мнению Рамбама, запрет вызван не моральной виной согрешившего, а тем, что он был средством и орудием убийства. Поэтому запрет действителен и после того, как убийца раскаялся. Но подобный запрет не может быть распространен на молитву. Права и возможности молиться нельзя лишать никого, даже самого большого грешника. Так псалмопевец говорит: "(Ты) слышишь молитву, к Тебе всякая плоть придет" (65, 3). (Даже опьянение не влечет за собой запрета молиться, но оно обесценивает молитву, потому что здесь отсутствует "кавана"). Мидраш не утверждает, что грешник лишен права молиться, но разъясняет, что для молитвы нужно чистое сердце и что молитва грешника несовершенна. Мидраш говорит о чистой молитве и о молитве, которая не чиста. Рамбам приводит слова Мидраша не в разделе о молитве, а в разделе о возвращении-покаянии, там он занимается как метафизической, так и алахической стороной вопроса, заключая, что Превечный не благоволит к молитве человека безнравственного, чей зов остается без ответа. Рамбам расширяет требование нравственного совершенства применительно ко всем заповедям. Разумеется, несовершенство действия не может полностью устранить его объективную ценность. В конце Ильхот-т'фила находим, что человеку преступному не говорят: продолжай совершать преступления и избегай добрых дел. Это обосновано не только алахически, но и психологически. Согрешившему священнослужителю, если он не совершил убийства и не отрекся от своей веры, разрешается благословлять общину. Подобно этому мы поощряем молитву согрешившего, даже если он еще не готов к возвращению-покаянию. Потому что исполнение заповеди, будь то молитва или нравственный поступок, оказывает воздействие на человека и его жизнь и может вызвать нравственное перерождение личности.
Рав Саадия перечисляет факторы, мешающие молитве быть принятой, подходя к ним с точки зрения алахической и метафизической. Первый фактор отличается чисто метафизическим характером: Превечный не благоволит к молитве, если она произнесена после того, как предопределение вынесено. В качестве примера рав Саадия приводит молитву Моше о том, чтобы ему перейти через Иордан. В отличие от первого второй фактор является алахическим: отсутствие искреннего намерения. Поэтому трудно решить, следует ли видеть в этих пяти элементах нравственной нечистоты алахические или метафизические факторы, препятствующие молитве.

--------------------

Поэтому в алахической общине молитва как таковая не играет столь важной ро1И. как в других верующих общинах, и в качестве великого религиозного действия не претендует ни на центральное место, ни на исключительность. Молитва всегда должна быть связана с жизнью богомольной, которая посвящена исполнению повеления Превечного; она не является неким независимым целым, а величественным преддверием к алахическому действию.

2. Диалог в пророчестве и в молитве основан на дружбе и солидарности, коренящихся в сознании "мы", как в плане эмпирическом, так и в плане нормативном, в качестве сознания взаимной заботы и сочувствия, а также обязательства и стремления исполнить повеленное Богом. Противоположное этому также верно: "человек сокрытый" не может открыться ближнему своему, не присоединившись к нему в молитвенном и этическом действии на основе завета. В естественной общине, не знающей молитвы, величественный Адам может предложить только собственные успехи и достоинства, но не самого себя. Несомненно, что даже в рамках естественной общины существует, как говорят экзистенциалисты, диалог между "я" и "ты". Однако такой диалог может удовлетворить лишь потребность в коммуникации, которая побуждает первого Адама установить связь с другими, потому что такая связь дает ему информацию о внешней деятельности практического человека. Но подобный диалог не может утолить жажды общения, свойственной второму Адаму, который будет оставаться "человеком сокрытым" до тех пор, пока язык первого Адама будет служить единственным средством выражения. Что может открыть этот диалог в святой глубинной личности9 Ничего! Действительно, произносятся слова, но они выражают не особое и сокровенное, а универсальное и общественное в человеке. В качестве сокрытого человека второй Адам не способен рассказать о себе и о своих переживаниях посредством величественных формальных термином. Его эмоциональная жизнь неотделима от его особого образа жизни, и поэтому не будет понята, если "ты" воспримет ее как внешнюю информацию. Это принадлежит исключительно второму Адаму и лишено смысла для других. Разве тяжело больной в безнадежном состоянии может поделиться с "ты", своим близким и дорогим другом, страхом перед смертью? Разве человек может объяснить своему непокорному сыну, отвергающему все дорогое для отца, как глубока отцовская любовь к нему? Горе и счастье, радость и чувство безысходности невозможно передать в рамках естественного диалога, состоящего из обычных слов.

Когда "сокрытому человеку" удается передать свою весть, личное и сокровенное содержание облекается в языковую форму, стандартизирующую уникальное и обобщающую индивидуальное.

Если бы Бог не присоединился к обществу Адама и Хавы, они никогда не смогли бы совершить парадоксальный прыжок над пропастью, разделяющей двух индивидов, чьи эмпирические идеи выражены личными кодами, не поддающимися расшифровке. Без общего переживания завета в пророческом или молитвенном диалоге "сокрытый Адам" продолжал бы исполнять свою роль, а "сокрытая Хава" - свою, незнакомые друг другу и далекие друг от друга. Лишь тогда, когда Бог вышел из трансцендентальной тьмы анонимности и возложил на человека этико-моральную миссию. Адам и Хава, бывшие сокрытыми, стали обнаруживать себя перед Богом в молитве и в безусловном обязательстве - и тогда они открыли себя друг другу в сочувствии и любви, с одной стороны, и в совместной деятельности, с другой. Так была достигнута конечная цель человеческого стремления к избавлению: человек почувствовал, что он освободился от одиночества и изоляции. Община принявших на себя обязательства стала общиной друзей, а не только соседей или знакомых. Дружба - не внешнее социальное отношение, а глубокая экзистенциальная связь между людьми - возможна только в рамках общины, основанной на завете, где глубинные личности связаны онтологически и где обязательства перец Богом и человеком существенно важны. В общине величественной, где встреча между людьми носит внешний характер, а обязательства не выходят за пределы утилитарного, можно обнаружить товарищеские и соседские отношения, корректность и обходительность - но здесь нет дружбы, которая представляет собой особое явление, дарованное Богом человеку, носителю завета, который таким образом освобождается от мучительного одиночества.

3. Экзистенциальная неуверенность второго Адама проистекает, в значительной мере, также из его трагической роли как существа недолговечного. Он не может определить свое место в потоке времени. Он знает о бесконечном прошлом, где все происходило без него. Он знает также о бесконечном будущем, где все будет происходить на протяжении бесчисленных лет после того, как он прекратит существовать. Связь между "до", в котором он не участвовал, и "после", из которого он будет исключен, - это настоящее, которое проходит прежде, чем его успевают прочувствовать и осмыслить. Случайный характер существования связан с этим пугающим ощущением времени и временности. Человек начинает существовать в определенной точке, смысла которой не может постичь, и жизнь его прекратится в другой точке, которая также является произвольной. Второй Адам переживает быстротечность и недолговечность "теперешнего" существования, не опирающегося ни на "до", ни на "после".

Человек величественный не сталкивается с дилеммой времени. Время, в котором он действует и которое ему знакомо, определяется количественно и пространственно и измеряется как часть согласованной космической системы. Прошлое и будущее не являются двумя эмпирическими фактами. Они только представляют два горизонтальных направления. "До" и "после" можно понять только в рамках причинной последовательности событий. Первый Адам живет в микрочастицах времени, он с легкостью переходит от "теперь" к "теперь", не зная при этом о су-шествовании "до" и "после". Только второму Адаму, для которого время - всепоглощающее личное переживание, приходится сталкиваться с трагическим и парадоксальным, связанным с ним.

В общине, носительнице завета, верующий человек освобождается от своей уединенности в "теперь", потому что это "теперь" соединяет в себе "до" и "после". Во всяком переживании времени, связанном с заветом, имеется фактор всматривания в то. что позади, восстанавливающий и оживляющий прошлое, и есть также фактор, опережающий грядущее. Оглядываясь назад, человек вновь переживает встречу с Богом, в которой находится источник завета как обетования, надежды и предвидения. Нельзя забывать о том, что община завета включает в себя "Его", Который обращается к человеку не только из "теперь", но также и из прошлого, давно минувшего, из праха мертвой "пред"-действительности, а также из будущего, еще не родившегося, ибо все пределы, устанавливающие "до", "теперь" и "после", исчезают, когда говорит Бог Превечный. В общине, носительнице завета, в диалоге участвуют не только отдельные люди, наши современники, но целые поколения, и всякое переживание времени существует в трех измерениях, что выражается в памяти, в действительности и в напряженном предвосхищении. Эта триада, переданная в этических категориях, порождает сознание ответственности за великое прошлое, откуда веление Божье передано поколению, и за безмолвное будущее, требующее, чтобы это поколение сознательно и с честью исполнило свой долг перед заветом. В еврейской традиционной общине находим яркий пример парадоксального чувства времени, которое вводит человека в события прошлого и в драматические действия неведомого будущего. Эта община демонстрирует не только формальную последовательность в рамках календарного времени, но также и единство трех грамматических времен во всеобъемлющем переживании времени. Традиционная община существует на протяжении сотен и тысяч лет, объединяя тех, кто давно уже исполнил возложенное на них, передал свою весть, обрел славу и тихо, скромно исчез со сцены завета, с теми, кто на сцену еще не выходил и ждет своей очереди в анонимности грядущего.

Таким образом, отдельный член общины, основанной на вере и завете, чувствует, что корни его в прошлом и что он связан с будущим. "До" и "после" вплетены в его переживание времени. Он не случайный пассажир, которого вдруг пригласили сесть в автомобиль, несущийся с головокружительной скоростью, который появился откуда-то и из которого он будет выброшен в бездну безвременья, а автомобиль продолжит свой бег в неизвестном направлении, принимая новых пассажиров и избавляясь от прежних. Человек, носитель завета, постепенно освобождается от неуверенности и осваивается с непрерывностью времени и ответственности, что переживается им в бесконечной целостности* - от вечности до вечности. Он не является более недолговечным существом. Его корни в бесконечном времени, в вечности. Итак, человек, носитель завета, стоит не только перед бренным "ты" в настоящем, но также и перед бесчисленными поколениями "ты", которые окружают его со всех сторон и включают его в великий диалог, в когором Сам Бог принимает участие с любовью и радостью.

--------------------

* В действительности нет чистых типологических структур, поэтому встречаются "комбинированные" общины и не удивительно, что мы сталкиваемся с переживанием времени в трех измерениях, которое мы представили здесь как характерное для общины завета, в общине величественной. Историческая община опирается на это особое переживание времени. Ибо что есть историческая связь, если не принятие прошлого в качестве действительности, перед которой у нас есть обязательства, и ожидание будущего, за которое мы в ответе. Историческое действие никогда не сводится к "теперь". Оно выходит за пределы различаемого нами времени и относится к единому переживанию времени, включающему в себя "до” и "после". Если бы поток времени рассыпался на микрочастицы, истории не существовало бы. Жить в истории означает переживать всеобщую историческую драму, которая разворачивается во времени. Однако это сознание времени величественная история переняла от истории, основанной на завете.
--------------------

Это действие обнаружения, откровение не нуждается в словесной универсальной форме, в логически объективных символах или метафорах. Разумеется, сообщенное Адамом Хаве состоит из слов. Однако слова не всегда есть звук. ("Амар" на иврите означает как говорение, так и мышление.) Эго безмолвное откровение в тиши общины завета, когда Бог отвечает на молитву-вопль одинокого человека и соглашается встретиться с ним, а человек принимает на себя великую ношу, которая является "платой" за встречу с Богом.

IX

1. Верующий человек одинок, потому что он один есть он и не имеет товарища, который был бы копией его "я". Верующий человек, как мы говорили дальше, находит избавление в общине, носительнице веры и завета, благодаря тому, что соединяет свое случайное существование с вечным и абсолютным существованием Великого, Истинного и Реального. Мы также указывали, что "сокрытый человек" превращается в "человека открытого" перед Богом и перед человеком.

Однако и после присоединения к общине завега трагический фактор не был полностью устранен из судьбы верующего человека. В начале статьи мы уже говорили, что одиночество верующего человека неотделимо от его судьбы, и от этого он никогда не освободится полностью. Диалектическое сознание, постоянные колебания между естественной общиной и верующей общиной, основанной на завете, ведет к тому, что полное избавление становится недостижимым. Верующий человек находится в непрерывном движении между полюсом естественною величия и полюсом скромности, определяемой заветом, и поэтому не может всецело проникнуться непосредственным сознанием избавительного Божественного присутствия, ведения и участия в человеческой общине. Время от времени верующий человек оказывается в общине величественной, из которой устранены диалог и сознание завета. Вдруг он замечает, что вращается вокруг космического центра, изредка бросая взгляд в сторону Творца, скрывающегося за беспредельной драмой мироздания. Чередование космического и заветного участия не есть смена "света и тени", то есть усиление деятельности в отличие от се ослабления - как мистики определяют обычно смену своих переживаний. Оно представляет собой два типа творческой и спонтанной деятельности, к которым благоволит Превечный*.

--------------------
* Постоянное диалектическое колебание человека между космическим переживанием и переживанием завета с Богом отражается в благословении, с которым мы обращаемся к Превечному как во втором лице, так и в третьем. См. Рамбан к Исход 15,26 и Ответы Рашба 5,52. Языкуиврит свойственно смешение форм грамматической категории лица, но мудрецы средневековья обнаруживали в этом особое философское значение.
--------------------

Не следует забывать о том, что Превечный благоволит к величественной общине, подобно тому, как Он благоволит к общине, носительнице веры и завета. Он желает, чтобы стремления человека были направлены на великолепие-почет, также как они направлены к избавлению. Он велел человеку отступить с периферийных позиций силы и преимущества, с трудом им завоеванных, и переместиться в центр переживаний, связанных с верой. Он также повелел человеку переместиться из центра завета на космическую периферию и вновь занять позиции, от которых он только что отказался. Он разрешил человеку добиваться "владычества" и в то же время приказал ему смириться и покориться. Он дал человеку возможность истолковать мир в категориях функциональных и эмпирических, чтобы объяснить, например, последовательность явлений в терминах механической установленной причинности и времени, выраженного количественно и пространственно, принципиально обратимого (если бы не закон энтропии) - и все это в соответствии с величественной ролью человека. Вместе с тем Он требует от человека забыть свой функциональный самоуверенный подход к действительности, смиренно и в страхе стоять пред тем великим и мистическим, что его окружает, истолковывать мир в категориях целеустремленной активности вместо механической действительности и заменить однородное измеренное время временем, связанным с вечностью, простирающимся от начала до конца дней.

С одной стороны. Писание повелевает человеку: "Люби Господа. Бога твоего, всем сердцем твоим и всей душою твоей, и всем достоянием твоим", на что способен только человек, носитель завета, потому что он один наделен способностью сосредоточиться, не позволяя отвлечь себя периферийными интересами, стремлениями и проблемами. С другой стороны, требуя от человека переместиться с периферии в центр, Писание велит ему возвратиться к величественной общине, занятой периферийными интересами, стремлениями и проблемами, к общине, которая строит, насаждает, пожинает, регулирует уровень воды в реках, лечит больных, участвует в политике, мечтает, составляет смелые планы и стремится "покорить" мир. С удивительной простотой, не обращая внимания на ошеломляющую диалектику, связанную с этим подходом, Писание говорит о жизни, сосредоточенной в этом мире "когда будешь строить новый дом", "когда будете убирать хлеба на земле вашей", "когда войдешь в виноградник ближнего твоего" - не утрачивая при этом устремленности к Богу и безусловно обязывая человека к достижению вечной святой цели. На вопрос о телеологии Алахи я ответил бы. что она выражается в удивительной и парадоксальной диалектике, лежащей в основе алахического действия. Коща человек вверяет себя самого общине, основанной на завете. Алаха напоминает ему, что он нужен также в другой общине: когда же человек занимается творческой деятельностью в естественной космической общине. Алаха не дает ему забыть, что он существо, связанное с заветом, и никогда не сможет достичь полного самовоплощения вне завета и что Бог ждет его возвращения к общине, носительнице завета*.

--------------------
* Не только алахическая телеология, но также и алахическое позитивное мышление является диалектическим. Это мышление руководствуется правилами одновалентной логики. Позитивная Алаха никогда не отдавала предпочтения классическому принципу исключительной середины или принципу противоречия. Нередко Алаха допускает, что X не есть А и не есть Б или что X есть А и также Б одновременно. Следует отметить, что научному мышлению потребовалось немало времени, чтобы понять, что сложное космическое явление необъяснимо в плане двухвалентной логики.
--------------------

И еще замечу в ответ на такой вопрос: нередко мне кажется, что в постоянном колебании верующего человека между величием и заветом Алаха видит не диалектическое, а дополнительное движение. Я склонен думать, что величественный жест верующего человека воспринимается Алахой не как противоречащий встрече, носящей характер завета, а как ответная реакция на эту встречу, когда человек чувствует прикосновение руки Превечного и ему предоставляется возможность приблизиться к Превечному через завет. Этот удивительный вывод я делаю, исходя из монистического подхода Алахи к действительности и того, что она отвергает всякий дуализм. Алаха считает, что существует только один мир - который не дано разделить на несвятой и святой секторы - и он может погрязнуть в скверне и ненависти или же подняться до действий значительных, несущих избавление и возносящих все скрытые силы на ступень святости. Поэтому задачей человека, носителя завета, не является диалектическое движение вперед и отступление, он обязан соединить две общины в одну, в которой человек действует и творит свободно, в то же время являясь покорным рабом Превечного. Несмотря на большое различие между общинами, которое проявляется в типологических противоречиях и конфликтах, что было описано выше, Алаха видит в этическом законе силу объединяющую. Закон, возникший в общине, носительнице завета, обращается почти исключительно к общине величественной, в которой он воплощается. С точки зрения Алахи, закон является той силой, посредством которой завет внедряется, распространяется по всему миру величия*.

--------------------
* См. Б'рахот 35,2; Шабат 33,2. Рамбам различает два вида диалектики: 1) постоянное колебание между общиной величественной и общиной, носительницей завета; 2) установление одновременной связи с двумя общинами, что является высшей формой диалектического существования и, по мнению Рамбама, было достигнуто только Моше и праотцами. См. Йесодей-а-Тора 7, 6: "Итак, ты видишь, что все пророки, когда пророческий дар покидает их. возвращаются в свой шатер, а это есть потребности физические, как у всякого человека. Но наш учитель Моше не возвратился в свой прежний шатер, он навсегда отстранился от семейной жизни и от всего подобного этому и безраздельно посвятил себя Твердыне вселенной...". Однако не следует понимать из этих слов, что Моше окончательно покинул величественную общину. Ведь Моше посвятил всю свою жизнь формированию общины, носительницы величия и завета, которая, с одной стороны, стремилась к завоеванию и утверждению норм политической и экономической жизни, а. с другой стороны, к воплощению вести завета.
В Море-невухим 3,51 Рамбам излагает свою мысль яснее. Там он описывает повседневную жизнь праотцев, которые, подобно Моше. достигли высшей формы диалектического существования и жили одновременно в двух общинах. "Праотцы также достигли этой ступени совершенства.... но вместе с тем они руководили людьми и занимались умножением богатства и почета. И думается мне. что всем этим были заняты только их тела, а сердца и мысли их ни на миг не отвлекались от Превечного..." Иначе говоря, праотцы создавали общество и занимались делами общества. Они устанавливали дружеские связи с людьми, с которыми действовали сообща. Но с точки зрения истинных ценностей, они признавали только одну связь: основанные на завете отношения с Богом. Совершенная диалектика выражается в многообразии творческой деятельности и в то же время сосредотачивается в неограниченной любви к Богу. Алаха безоговорочно принимает мир величия, и это выражается в ее естественной и неизбежной связи со всеми сферами человеческой творческой деятельности. Нет ни одного теоретического или технологического открытия - от новейших психологических исследований до попыток достичь других планет - которым бы Алаха не интересовалась. Новое научное открытие вызывает новые алахические проблемы. Чтобы вынести алахическое решение, необходимо иметь не только хорошую алахическую подготовку, но также и знания в тех областях светской жизни, где проблема возникает.
Такой подход особенно ярко выражен в отношении Алахи к медицинской науке и к искусству исцеления. Алаха всегда считала медицину занятием важным и почетным. В отличие 01 других верующих общин, общину алахическую никогда не тревожила проблема человеческого вмешательства врача и больного в сферу, где действует воля Превечного. Напротив, Алаха утверждает, что Бог хочет, чтобы человек решительно боролся со злом и призывал на помощь все свои интеллектуальные и технологические способности, чтобы победить зло. Победа над болезнью - это святая обязанность, возложенная на величественного человека, от исполнения которой он не вправе уклониться. Начиная со стиха Торы, говорящего об исцелении (Исход 21,19). через период Талмуда, где медицина считалась авторитетом в тех случаях, когда для спасения жизни требовалось нарушение закона, до еврейско-испанской традиции сочетания Алахи с медициной, - Алаха неизменно с пониманием относилась к медицинской науке. Неизменно подчеркивалось, что больной обязан обратиться к знающему врачу. В Тур и Шульхан-арух скачано: "А если не делает этого, то совершает кровопролитие". Источник этого положения в Талмуде. См. Йома 82,1; 82,2; 83,1; Кидушин 82,1; Бава коми 85,1; П'сахим 56,1; Раши и толкование Рамбама.
Толкование Рамбана к Левит 26,11 относится к идеальной действительности общины, носительницы завета, на которой пребывает сияние Ш'хины. И поэтому не следует применять его слова к несовершенной действительности обычного мира.
Стих из II Книги Хроники 16,12: "Но и в болезни своей он взыскал не Господа, а целителей говорит о знахарях-колдунах, об идолопоклонниках. Упование на Бога ни в коем случае нельзя идентифицировать е мистической доктриной "квиетизма", которая в своей крайней форме снимает с человека обязанность заботиться о себе, позволяя ему в "святом" бездействии и безразличии ждать вмешательства Бога. Такое бездействие принципиально отличается от спокойного состояния, признаваемого Алахой и сменяющего собой человеческое усилие предупреждающее действие. Сначала человек обязан применить все свои способности и сделать все возможное для того, чтобы помочь себе. Тогда, и только тогда, он обретет покой и уверенность, что с Божьей помощью его усилия и действия увенчаются успехом. Алаха утверждает, что инициатива - в руках человека, успешное осуществление - в руках Превечного. Разумеется, “если Господь не возведет дом, напрасно трудились строившие его". Но если строители прекратят свой труд, дом возведен не будет. Превечный хочет, чтобы человек принялся за дело, которое Он, по милости Своей, завершит.

2. Библейская диалектика исходит из того факта, что первый Адам, обладатель величия, власти и успеха, и второй Адам, одинокий верующий человек, покоряющийся и терпящий поражение, - это не два разных человека, встречающихся во внешнем столкновении как "я" против "ты", а один человек, в котором столкновение происходит. "Я", первый Адам, стоит против "я", второго Адама. В каждом из нас есть два человека: первый Адам, личность творческая и величественная, и второй Адам, смиренный и покорный. Как мы уже описали их с точки зрения типологической, их воззрения и методы различны, образы мысли отличаются друг от друга, а также не совпадают категории, посредством которых они истолковывают себя самих и свое окружение. Но вместе с тем, каким бы ни было расхождение, каждый из нас обязан идентифицировать себя с обобщенной человеческой личностью, несущей ответственность как существо величественное и как существо, носитель завета. Бог сотворил двух Адамов и одобрил обоих. Отвергая один аспект человеческой природы, мы как бы отрицаем Божественный план творения, о котором Бог сказал, что он хорош. В действительности верующие люди давно уже признали первого Адама. Неся на себе особое обязательство, второй Адам остается величественным человеком, в котором жив дух творчества*.
--------------------
* Трудно поверить, что верующий человек, наделенный чувством ответственности, действительно интересующийся судьбой своей общины и желающий ей процветания, выступит в качестве сторонника философии пренебрежения несвятым. Я полагаю, что даже в классической традиции средневековья аскетически-монашеское воззрение было всего лишь побочным течением и что философы и моралисты, принадлежавшие к основному течению религиозного мышления, проповедовали доктрину человеческого оптимизма и активности.
--------------------

3. Поскольку диалектическая миссия возложена на человека Богом, значит, Бог желает, чтобы человек колебался между общиной веры и общиной величия, между встречей с Богом во вселенной и прямым интимным познанием Бога посредством завета, и, значит, Богом установлено, что полное избавление человека недостижимо.

Если бы Бог поместил Адама только в общину, носительницу величия, Адам никогда не почувствовал бы экзистенциального одиночества. Тогда единственной проблемой было бы то, что он один, - а с этим величественный Адам может справиться. И наоборот, если бы Бог ввел Адама только в общину, носительницу завета, то Адам испытывал бы мучительное экзистенциальное одиночество и не мог бы обрести избавление посредством основанной на завете связи с Богом и людьми. Но в Своей непостижимой мудрости Превечный поступил иначе. Человек обнаруживает свое одиночество в общине, носительнице завета, но прежде чем ему удается подняться на ступень совершенной жизни, определяемой заветом и откровением, верой в Бога и сочувствием к ближнему, верующий человек попадает в новую общину, где от него требуется вести поверхностную и внешнюю жизнь, вместо жизни глубинной. Из-за такого перемещения из одного центра в другой человек не может освоиться ни в одной из двух общин. Ему велено отправляться в путь, прежде чем он сумеет укорениться в одной из общин, и поэтому существует онтологическое одиночество верующего человека. Действительно, "арамейским скитальцем был мой отец"*.

--------------------
* Иудейская эсхатология говорит об единой общине, носительнице величия и завета, в которой все противоречия разрешатся и в которой воцарится полная гармония. Когда З’хария возвестил: "И будет Господь Царем над всей землей, в тот день будет Господь один и имя Его едино", он имел в виду не единство Превечного, которое и теперь абсолютно и всецело, а грядущее единство всего сотворенного, которое теперь отличается внутренними противоречиями. В тот отдаленный день завершится диалектический процесс, тогда человек веры и человек величественный достигнут полного избавления в объединенном мире.
--------------------

X

1. Хотя онтологическое одиночество верующего человека порождено ситуацией, возникшей по воле Превечного, и поэтому оно является переживанием благотворным и неотъемлемым, есть особый вид одиночества современного человека (о чем мы говорили в начале), которое носит общественный характер и порождается исторической ситуацией, созданной человеком, и поэтому такое одиночество суть переживание неблаготворное, вызывающее чувство безысходности.

Охарактеризуем коротко создавшееся положение. Первый Адам, наш современник, преуспевающий в своих космических величественных предприятиях, не желает серьезно отнестись к двойственности в человеке и пытается отрицать то, чего отрицать невозможно, а именно, что рядом с ним или в нем самом существует другой Адам. Не признавая второго Адама, наш современник отвергает общину, носительницу веры и завета, как нечто ненужное и устаревшее. Во избежание недоразумения замечу, что я не говорю здесь о вульгарном непросвященном атеизме, который насаждается политической естественной общиной, отрицающей особую трансцендентальную ценность человеческой личности. Я имею в виду западного человека, который присоединяется к организованной религии и щедро поддерживает ее учреждения. Сегодня ему угрожает опасность утратить свое диалектическое сознание и окончательно забыть о метафизической полярности, заложенной в человеке в качестве члена двух общин - носительницы величия и носительницы завета. Человек величественный видит в своем диалектическом сознании слишком тяжелую ношу, мешающую ему в его стремлении к счастью и успеху, и поэтому он готов избавиться от этого сознания.

2. Теперь коротко определим философию, которой руководствуется преуспевающий западный человек в оценке своего трансцендентального обязательства.

Как я уже отмечал, я говорю о западном человеке, причисляющем себя к религии и даже поддерживающем ее учреждения. Однако, каким бы преданным и верным членом он ни был, он принадлежит не к общине, носительнице веры и завета, а к общине религиозной. Две эти общины далеки друг от друга так же, как далеки друг от друга два Адама. В отличие от общины, носительницы веры и завета, стремящейся к избавлению, религиозная община отдает все свои силы для достижения почета и успеха, и в этом она подобна общинам других видов (как. например, политической, научной, художественной), созданным первым Адамом, которые отличаются тем же социологическим строением. Таким образом, религиозная община - это община трудовая, деятельная, состоящая из двух членов, "я" и "ты", но не включающая в себя "Его". Здесь все направлено не на углубление и расширение обязательств, а на защиту интересов человека, ценящего религию, поскольку она ему полезна, и видящего в религиозном действии нечто способное принести ему счастье. Такое понимание религии человеком, носителем величия, не будет окончательно ошибочным при условии, что он признает также непрагматические аспекты религии. Действительно, религия релевантна для человека не только метафизически, но также и в практическом смысле. Она придает его жизни - даже в плане светском, земном - новое экзистенциальное измерение. Определенные аспекты керигмы веры и завета, с ее принципами и нормативным характером, важны для величественного человека, и - как ни парадоксально - их можно перевести на его язык. Совершенно очевидно, что без помощи человека верующего первый Адам не может достичь полного успеха в своем стремлении к величию и почету. Здание культуры, спроектированное первым Адамом, окажется построенным на зыбучих песках, если он попытается скрыть от самого себя и от других тот факт, что он один не может исполнить миссию почета-величия, возложенную на него Богом, и что для этого он нуждается в помощи второго Адама. Разумеется, можно построить космические корабли и достичь других планет, не познав при этом тайны веры и не приобщившись к жизни великого озарения, в которой отражается истина завета. Несомненно, человек в некоторой мере может подчинить себе элементарные силы природы, не выходя за пределы реальности "здесь" и "теперь". Можно воздвигнуть высочайшую Вавилонскую башню, не видя и не признавая той великой истины, что небеса намного выше. Однако идея величия, к воплощению которой стремится первый Адам, не ограничивается конструированием даже самых сложных и эффективных механизмов. Преуспевающий человек хочет властвовать не только в материальном, но также и в духовном мире. Он стремится не только к успехам в сфере материального, но также и к достижениям идеологическим и аксиологическим. Он интересуется философией природы и человека, материи и духа, объектов и идей.

Первый Адам - это не только творческий разум, непрестанно стремящийся вперед, но также и разум изучающий, оглядывающийся назад и оценивающий свои действия, и в этом он уподобляется своему Творцу, Который в конце каждого этапа сотворения мира всматривался в Свое творение и оценивал его. Часто Адам останавливается, оборачивается, рассматривает и анализирует свои творческие достижения, пытаясь увидеть их в философской и аксиологической перспективе.

Более того, как я уже отмечал, Адам выделяется не только в области научной теории, но также и в области этико-моральных и эстетических действий. Он устанавливает нормы, придавая им большое значение и силу. Он создает прекрасные формы, видя в этом нечто облагораживающее, очищающее, радующее и обогащающее. Всего этого ищет первый Адам, но не всегда находит. Ибо ретроспективная оценка драмы познания, в плане этико-моральном и эстетическом, невозможна до тех пор, пока человек движется в замкнутом заколдованном круге естественных событий и не делает попыток подняться над этим. Например, параллелизм между сознанием и существованием, чистыми логическими построениями и естественной динамикой, на чем базируется современная наука и что тревожит пытливый разум первого Адама, останется неразгаданной тайной, пока человек не признает, что эти две параллельные линии разума и действительности сходятся в бесконечности в Истинном и Реальном. Подобно этому ценность и действенность этической нормы - если она порождена творческим социальным жестом первого Адама - не являются долговечными. Только утверждение со стороны высшей этической воли может придать закону устойчивость, постоянство и ценность. Человек величественный нередко нуждается в спасительных и целебных силах, присущих вере, которая может помочь и утешить растерявшегося человека в пору бедствия. К тому же эстетическое переживание, которому современный человек предается с почти мистическим экстазом, несовершенно до тех пор, пока прекрасное не поднимется до уровня возвышенного и не будет избавлено. Однако избавление является категорией завета, а возвышенное неотделимо от величественного. Но как первый Адам может стоять против избавленного прекрасного, в котором отражается величие, если он заточен в механическом мире и у него нет ни сил, ни желания вырваться оттуда? Иначе говоря, идея веры, переведенная на язык культурных категорий, соответствует аксиологической философской системе творческого культурного сознания и доступна также для светского человека.

На протяжении веков мыслители говорили о философской религии, вытекающей из глубин человеческой личности. Они прекрасно понимали, что человеческое созидательное культурное действие не является совершенным, если оно не связано с высшей действительностью. Не удивительно поэтому, что кантианская и неокантианская философия, будучи научной и эмпирической, позволяют созидательному культурному сознанию отбирать из потока мимолетных впечатлений, абстрактных построений и идей то, что указывает на бесконечное и вечное. Из этих элементов они пытались построить чистое рациональное религиозное сознание, чтобы придать созидательному жесту истинную ценность и максимальную безусловную законную силу*.

--------------------
* Согласно Канту, чистый разум неизменно подтверждает потребность в рациональной метафизике, даже если он не способен удовлетворить эту потребность. Однако то, чего не может достичь чистый разум, достигается практическим разумом или этической волей, которые представляют собой неотъемлемую часть свободного, созидательного культурною сознания. Три постулата этической воли - свобода. Бог и бессмертие имеют мало общего с доктриной завета, которую относят к этим постулатам. Это чистые рациональные идеи, придающие значение этическому действию. Иначе говоря, потребность в религии суть часть общечеловеческой потребности в культурном самовыражении.
--------------------

Поскольку человек нуждается в трансцендетном переживании для упрочения системы своих культурных взглядов, человек верующий обязан предоставить ему составные элементы этого переживания. Бог не заложил бы в величественном человеке потребности в духовных восприятиях и идеях, если бы не наделил верующего человека способностью превратить часть своих апокалиптических переживаний - металогических и негедонистических - в систему ценностей и истин, понятных величественному человеку - экспериментатору, эстету и, прежде всего, созидательному разуму.

3. Однако на этом этапе возникает кризис в отношениях между верующим человеком и человеком, носителем величия. Вели бы смогли полностью перевести тайны веры на язык культурных аспектов, современный верующий человек мог бы освободиться если не от онтологического сознания, которое существует вечно, то по меньшей мере от особого чувства психологического одиночества и страха, которые вызваны исторической конфронтацией с человеком, носителем культуры. Если бы эта иллюзия осуществилась, человек, носитель веры, пребывал бы в мире с человеком, носителем культуры, благодаря чему тог мог бы постичь смысл человеческой диалектики, и между двумя Адамами воцарилась бы абсолютная гармония*.

--------------------
* Мысль о том, что некоторые аспекты веры можно передать при помощи прагматических терминов, не является новой. В Писании указывается, что исполнение заповедей Превечного приносит человеку счастье в лом мире, наполняет жизнь смыслом, почетом и удовольствием. В мировоззрении верующего человека есть место для религиозного прагматизма.
--------------------

Но эта гармония никогда не будет достигнута, потому что верующий человек не сторонник компромиссов, а обязательство, связанное с заветом, не поддается рациональному анализу и его невозможно полностью перевести на язык культурных аспектов. Нег категорий сознания, в которых можно было бы выразить всю полноту обязательства верующего человека. Оно существует не в одном измерении, например в рациональном, но в целом в личности верующего человека. Всё в человеке с его рациональными и иррациональными аспектами принимает на себя обязательство перед Богом. Поэтому к обязательству неприложимы критерии разума и этики. Действие веры - исконное могучее всеобъемлющее переживание, полное счастья и муки, в нем воплощаются иногда неожиданно для нас все наши самые тайные стремления, страхи и страстные желания. Обязательство верующего человека, попадая на благодатную почву, принимается глубинной личностью немедленно, прежде чем разум успеет проверить, справедливо ли это безусловное обязательство. Разум не определяет пути верующего человека: его роль постериорна. Он пытается проанализировать действия верующего человека, но даже такая скромная попытка не всегда завершается успехом. Пока путь верующего человека проходит в сфере рационального, разум может следить за ним и разбирать его поступки. Но когда верующий человек выходит за пределы рационального и вступает в сферу иррационального, разум остается в стороне, вынужденный ограничить свое стремление понять. Великое переживание воодушевляет человека верующего, и он может достичь точки, где логика разума и даже логика сердца и воли, всё -включая сознание собственного "я" - подчиняется "абсурдному" обязательству. Верующий человек обязуется перед Богом "безрассудно", он "безумен" в любви к Превечному.

"Подкрепите меня сластями, освежите меня яблоками, ибо я больна от любви"*.

--------------------
* См. Рамбам. Йлхот-т'шуаа 10, 3: "А какой должна быть любовь к Богу? Человек должен любить Превечного любовью безмерно великой и могучей, так, чтобы душа его была неотделима от этой любви и он непрестанно думал бы о Нем, как у человека, больного от любви, все мысли и чувства заняты возлюбленной".
--------------------

4. То, что невозможно полностью передать переживание веры, объясняется не слабостью, а величием этого переживания.

Если бы удалось полностью передать великую тайну откровения и его вести, исчезла бы неповторимость переживания веры и обязательств, связанных с ней. Только периферийные элементы веры могут выступить на фоне рационального и прагматического. Например, молитва может привлечь к себе человека, носителя величия, тем. что она является действием возвышающим, совершенствующим и очищающим, потому что она пробуждает в человеке самые благородные чувства. Однако, всё это, важное для первого Адама, для второго Адама имеет лишь второстепенное значение, потому что для него молитва - это грозная конфронтация Бога с человеком и великий парадокс, когда человек беседует с Богом как с членом общины завета, в то же время сознавая, что он всецело принадлежит Господу и что Бог требует от него безусловной покорности и самопожертвования.

Есть, разумеется, удивительный параллелизм между культурным и апокалиптическим опытом. Однако, каким бы впечатляющим ни было сходство, явление веры уникально и его невозможно полностью перевести на язык категорий культуры. Итак, "переведенная" религиозная идея - это не единственное, что верующий человек должен передать человеку, носителю величия и культуры. Наряду с этой вестью верующий человек обязан донести идею подлинной веры во всей ее неповторимости и нетронутой чистоте, несмотря на несоответствие этой идеи кредо утилитарного общества. Как велико несоответствие! Вера говорит о поражении, а не об успехе, о принятии ига высшей воли, а не о том, чтобы повелевать, о подчинении, а не о власти, об отступлении, а не о движении вперед, о поступках "иррациональных", а не о том, чтобы всегда быть рассудительным и благоразумным. Здесь происходит трагическое событие. Современный величественный человек отвергает свое диалектическое предназначение и тем самым отталкивает от себя верующего человека.

В нашем веке, когда величественный человек достиг больших успехов в покорении природы, положение резко ухудшилось. Величественный Адам развил в себе демоническое свойство: он возжелал для себя неограниченной силы и даже самой бесконечности. Его гордость почти не знает границ, его фантазия заносчива, и он стремится к безраздельной власти над всем. Подобно жившим в далеком прошлом он занимается возведением башни, вершина которой должна достичь неба. Он опьянен своими победами и стремится к неограниченному господству. Во избежание недоразумения замечу, что я не говорю здесь о смелых опытах в космическом пространстве. С точки зрения религии, эти опыты оправданны и согласуются с повелением, которое Превечный дал первому Адаму: властвовать над природой. Говоря о том, что современный человек предстает в демоническом образе, я имею в виду попытку человека властвовать над самим собой, вернее, желание первого Адама идентифицировать себя со всей человеческой личностью, когда он заявляет, что его созидательные способности абсолютны и не замечает при этом второго Адама, который погружен в особое трансцендентальное переживание, не служащее культурным интересам величественного человека. Хотя западный человек пребывает в тоске, он тверд в своем решении не принимать диалектического бремени. Он чувствует отсутствие духовных корней, эмоциональное разочарование и, подобно старому царю в Коэлет, сознает свою трагедию. Однако такое настроение раздумья не побуждает его совершить героический поступок. Он идет в молитвенный дом. Он слушает лекции о религии и положительно относится к обрядам, но то, чего он ищет, - не вера со всей ее особенностью и неповторимостью, а религиозная культура. Он стремится не к величию в самопожертвовании, а к душевной безмятежности. Он ищет эстетическое переживание, но не переживание, связанное с заветом; ищет нормы поведения, но не Божественное повеление. Итак, в вере он желает найти то, чего не найти в лаборатории или в богатом салоне. Его поступки благопристойны, но он всё еще не готов к искреннему переживанию веры, которое требует от человека беспредельной преданности Богу, принятия безусловного обязательства, самопожертвования и отступления. Западный человек тверд в своем убеждении, что он должен добиться успеха. Но, к сожалению, он жаждет успеха даже во встрече с Богом. Вверяя себя Богу, он жаждет награды. Он тоже заключает союз с Превечным, но это деловой союз. Примитивным образом он желает заняться обменом: "услуга за услугу". Он полагает, что вера построена на взаимных одолжениях. А ведь в этом отражается философия Иова, приведшая к катастрофе, - философия, которая видит в вере взаимодействие и ждет вознаграждения за каждую принесенную жертву. Поэтому современный человек требует, чтобы вера приспособилась к настроениям современного периода. Он не видит различия между религией, переведенной на язык культурных категорий - которые не являются постоянными, потому что созданы творческим человеческим сознанием, - и между чистым обязательством перед верой, которая неизменна, как сама вечность. Разумеется, переводя свое трансцендентальное сознание на язык категорий культуры, верующий человек пользуется современными системами толкования и строг в выборе категорий. Культурная весть веры постоянно изменяется с течением времени в связи с переменами в духовной атмосфере и аксиологических настроениях, с формированием общественных потребностей. Но вера как таковая неизменна, потому что она выходит за пределы времени и пространства. Вера пребывает там, где вечность вторгается в сферу преходящего. Ее сущность характеризуется постоянством и неизменной идентичностью. Вера не является ни результатом определенного процесса, ни чем-то возникшим благодаря культурному созидательному действию человека. Она обретается человеком тогда, когда он побежден Божественной силой. Она несет избавление от ограниченности быстротечной земной жизни и прежде всего от метаний преходящего. К сожалению, современный первый Адам отказывается принять эту идею, которая может связать его с диалектическим движением, он фанатично предан своей миссии в качестве человека, носителя величия, и требует, чтобы вера подчинилась его недолговечным интересам. В своем демоническом стремлении к власти он забывает, что относительность в вере нанесет ущерб ему и его интересам, направленным на величие. Он не понимает, что определяемая верой действительность, которая может освободить современного человека от страхов и болезненных состояний и помочь ему достичь величественного образа жизни, эта действительность достижима лишь тогда, когда вера существует самостоятельно, вне быстротечного потока общественно-культурных перемен, и когда в ней видят нечто постоянное, неизменное. Вера, лишенная своей абсолютной опоры и подхваченная могучими водами исторических перемен, утратит способность избавлять и исцелять.

Здесь кончается диалог между человеком, носителем веры, и человеком, носителем культуры. Завершив перевод религии на язык культуры и начав говорить на "иностранном" языке, современный второй Адам чувствует себя одиноким, покинутым, непонятым, а порой над ним насмехается первый Адам, то есть он сам. Когда возникает отчужденность, начинается испытание верующего человека, он отдаляется от общества, от первого Адама. - он чужой, он одинок. Он, как Моше в древности, возвращается в свое уединенное обиталище, убежище одиночества. Воистину, одиночество верующего человека в наши дни суть особый вид одиночества. Он испытывает не только принципиальное, существенное, но также и общественное одиночество всякий раз, когда он решается возгласить весть истинной веры. Таково предназначение и историческое положение человека, который встретился с вечностью и который вопреки всему настойчиво пытается донести весть веры до человека величественного.

XI

"И пошел он оттуда, и встретил Элишу, сына Шафата, когда он пахал, двенадцать упряжек перед ним, а он при двенадцатой. И прошел Элияу мимо него и бросил на него свой плащ. И оставил тот волов, и побежал за Элияу", и сказал: Позволь мне поцеловать отца моего и мать и пойду за тобой. И сказал ему: Иди, вернись, ибо что сделал я тебе. И вернулся он. и взял пару волов и заколол их. и сварил мясо, и раздал людям, и они ели. И встал он. и пошел за Элияу", и служил ему" (II Кн. Царей 19, 19-21).

Элиша был типичным представителем общины величественной. Он сын богатого земледельца, человека состоятельного. Его интересы направлены на земную жизнь, на материальные ценности, такие как урожай, скот, цены на рынке. Цель его - хозяйственный успех, а стремление - материальное богатство. Писание говорит о нем как о человеке способном, деятельном, инициативном, каким является современный деловой человек. Когда Элияу" встретил его, он надзирал за работами в поле, шел рядом с двенадцатым рабом, потому что это позволяло ему также следить за работой всех остальных. Что общего между этим человеком, носителем величия, и между Элияу одиноким пророком, носителем завета, который во имя Бога боролся с власть имущими, который как чужой ходил по людным улицам Шомрона, безразличный к царскому величию и великолепию, он не признавал того, в чем его современники видели ценность, обличал грешников, требовал исполнить закон Превечного и предвещал Его гнев? Какая связь могла быть между невозмутимым земледельцем, довольным своим хозяйством, и человеком в волосяном плаще, который пришел неизвестно откуда и скрылся в таинственной неизвестности? И всё же зов проник в душу земледельца, лишенного фантазии и замкнутого в себе. Вдруг на него упал плащ Элияу". Занимаясь обычным и привычным делом, обработкой земли, он пережил встречу с Превечным и почувствовал на себе прикосновение Его руки, которое меняет все неузнаваемо. Произошла удивительная метаморфоза. Внезапно прежний Элиша исчез и появился новый Элиша. Человека, носителя величия, заменил собою человек, носитель завета. Он вошел в новый духовный мир, в котором не важны различия в общественном положении, где богатство не играет никакой роли, а универсальное светлое сознание "мы" заменяет собой узкое, ограниченное сознание "я". Прежние интересы обесценились, отменены старые обязательства, бывшие надежды утратили смысл, и вместо всего этого его озарил новый идеал действительности, несущей избавление и основанной на завете, которая резко отличается от старого идеала действительности и далека от стремления к величию и наслаждению. "Земледелец" больше не заботился о волах, при помощи которых он обрабатывал землю и которыми совсем недавно так дорожил. Его больше не интересовало то. что прежде было важным. Он заколол волов и их мясом накормил голодных слуг, - тех, кто возделывал для него землю и к кому до встречи с Элияу он относился пренебрежительно. Более того, человек, носитель завета, отказался от своих семейных, родственных связей. Он расстался с отцом и матерью и навсегда покинул их дом. Как и его учитель, он стал человеком бездомным. Подобно Яакову, он стал "арамейским скитальцем", который с любовью и благодарностью принял поражение и позор. Однако отказ Элиши от величия не был окончательным. Он шел диалектическим путем наших пророков.

Впоследствии, достигнув вершины веры и дойдя до предела человеческого обязательства, он вернулся к обществу, к участию в государственных делах в роли советника царей и наставника общины, носительницы величия. Бог повелел Элише вернуться к народу, приобщить его к драме завета и к великому торжественному диалогу. Он был посланцем Превечного. который, подобно Моше, нес две скрижали с начертанной на них вестью завета. Нередко он бывал удручен тем, что его слова пренебрежительно отвергали, но никогда не отчаивался и не сдавался, ибо это не свойственно человеку, носителю завета, который нашел победу в поражении, надежду в неудаче, и который не мог не передать людям слова Превечного, того, что пылало огнем в его сердце. Действительно. Элиша был одинок, но в своем одиночестве он встретил "Единственного Одинокого" и обнаружил особую, носящую характер завета конфронтацию одинокого человека с Богом, пребывающим на просторах трансцендентального одиночества.

Смеет ли современный верующий человек претендовать на положение более необычное и неповторимое и на миссию менее трудную и меньше требующую самопожертвования?