Авторизация

ПАМЯТИ ХУДОЖНИКОВ – ЖЕРТВ КАТАСТРОФЫ

ПАМЯТИ ХУДОЖНИКОВ – ЖЕРТВ КАТАСТРОФЫ

 

Марк Шагал

 

 

 

Всех знал ли я?

Бывал ли я у всех в мансардах, мастерских?

Все их картины

я видел ли – поодаль и вблизи?

Себя покинув, жизнь свою и годы,

я ухожу к безвестной их могиле.

Они зовут меня. И тянут вниз

меня – невинного, виновного – в их яму.

– А где ты был тогда?– они кричат.

– Я спасся бегством...

Их в бани смерти повели, там вкус

своей испарины они узнали.

Им свет мелькнул, – они прозрели свет

еще ненарисованных картин.

Сочли свои непрожитые годы,

что впрок они хранили, ожидая

всех грез – недоприснившихся иль тех, что

проспали въявь,– всех грез всевоплощенья.

Вновь приоткрылся детства уголок

с его луною, в окруженье звездном,

пророчившей им светозарный путь.

И юная любовь в ночном дому

или высоких травах, на горах

или в долине; и прекрасный плод,

забрызганный под струйкой молока,

заваленный цветами, обещавший

ганэйдн, рай.

 

Глаза и руки матери, в дорогу

благословившей их – к неблизкой славе.

Я вижу их, оборванных, босых

и онемевших – на иных дорогах.

Их – братьев Израэлса, Писсарро

и Модильяни – братьев наших тащат

на веревках

потомки Холбейна и Дюрера – на смерть

в печах. Где слезы взять,

как мне заплакать?

В моих глазах впитала слезы соль.

Мне их издевкой выжгли – дабы я

последнего не ведал утешенья,

последнею не тешился надеждой.

 

Мне – плакать? Мне, кто слышал

каждый день,

как наверху, на крыше вышибают

последнюю подпорку? Мне, войной

измаявшемуся – за пядь земли,

где я стою, в которую я буду

положен на покой?

Я вижу дым,

огонь и газ, всходящие в лазурь

и облик мой вдруг сделавшие черным.

Я вижу вырванные волосы и зубы.

И ярость – мой отныне колорит.

В пустыне, перед грудами обувок,

одежд, золы и мусора – стою

и бормочу свой кадиш.

 

Стою и бормочу.

 

И вниз ко мне спускается с картин

Давид, мой песнопевец с арфой – хочет

помочь заплакать мне, два– три псалма

натренькав. Вижу: следом Моисей

идет, он говорит нам: не страшитесь!

Он вам велит в покое пребывать,

доколе он для мира не начертит –

для нового!– новейшую скрижаль.

 

Последняя мерцает искра,

последний контур исчезает.

Так тихо – как перед потопом.

Я поднимаюсь, я прощаюсь с вами

и – в путь, к нововозведенному Храму,

где я зажгу свечу пред каждым

вашим

пресветлым ликом.

 

ВИЛЕНСКАЯ СИНАГОГА

 

Строенье старое и старенький

 квартал...

Лишь год назад я расписал там стены.

Теперь святейший занавес пропал,

Дым и зола летят, сгущая тени.

Где свитки древние, прозревшие судьбу?

Где семисвечья? Воздух песнопений,

Надышанный десятком поколений?

Он в небеса уходит, как в трубу.

 

С какою дрожью клал я краски эти,

Зеленую – на орн-койдеш... Ах,

Как трепетал, в восторге и слезах,

Один... Последний в тех стенах свидетель...

 

В ЛИССАБОНЕ ПЕРЕД ОТПЛЫТИЕМ

 

Между нами встает стена,

вырастает гора трав и могил.

Она рукою возведена

Того, кто живопись сотворил

и мудрость книг сотворил.

 

Вы когда-нибудь видели мое лицо –

бесплотный мой лик на улице, среди

домов?

Нет человека, который знал бы его

и знал бы, в какой пропасти тонет мой

зов.

 

Среди вас искал я свою звезду,

думал, я с вами до края мира дойду,

с вами хотел я сильнее стать,

а вы – вы в страхе пустились бежать.

 

Как последнее вам я скажу прости,

если нет вас, если исчезли во мгле?

Больше некуда ехать мне,

некуда идти

на этой земле.

 

Что ж, пусть высохнут слезы,

пусть имя мое

с моего сотрется надгробья, и пусть

стану тенью, как стали тенями вы,–

и как дым разойдусь.